Книга В горе и в радости, страница 29 – Юлия Резник

Та-а-ак. Это еще что такое? Я подбираюсь.

— Алло?

— Добрый вечер, Жень. Узнала?

— Конечно, Валентин…

Леван

Какой еще Валентин, что с ее голосом?! И почему она выходит из комнаты, чтобы с этим самым Валентином поговорить?

Я чувствую, как что-то внутри меня собирается в ледяной ком, опускается ниже пояса, а потом резко взлетает обратно, застревая в горле. Ужасно неприятное ощущение. Похоже на приступ удушья. Какого черта вообще?

— Это че за хмырь, не знаешь? — киваю на дверь. Нинка один в один, как и я, хмурит темные бровки.

— Не, в первый раз это имя слышу.

Я машинально киваю. Переставляю местами вазочки с конфетами и джемом, но всё мое внимание уходит туда, за стену, из-за которой доносятся мягкий Женин смех и неразборчивые слова. Выходит, она все же умеет общаться, как все нормальные люди. Это только в разговорах со мной Евгения батьковна по большей части язвит. А с Валентином этим, вы только посмотрите! Ну, просто щебетунья.

Что это за имя такое, бля, Валентин?!

Нина тянет меня за рукав:

— Пап, можно я Прянику ещё мяса дам?

— Ага, — бурчу. — Только осторожно, чтобы он не отужинал твоими пальцами.

— Пап! — смеется Нина, дергая меня за руку. Опускаю взгляд на ее шкодную мордочку. Рука сама тянется, чтобы пригладить Нинкины волосы.

— Даже не знаю… — доносится вполне отчетливо. — У меня кое-какие обстоятельства… А-а-а… Ну, ладно. Хорошо. Можно и в пятницу…

Женя возвращается на кухню. Щёки горят. Взгляд немного расфокусированный и мечтательный. Смотрит на меня и сначала быстро отводит глаза — значит, есть еще совесть, но стоит мелькнуть этой мысли, как она вся приосанивается, отвечая мне полным вызова взглядом. Дескать, что-то не так?

В комнате становится тесно. Аперолька перестаёт чавкать, будто тоже чувствует напряжение. А я сам себя не пойму. Какого черта? Какого черта мне хочется схватить ее за шиворот и потребовать объяснений? Чужая женщина… Не моя жизнь. Но какого-то черта это ощущается как атака на то, что мое по дефолту. Говорят, грузины ревнивые. Может, дело в этом? Но если так, как я умудрился дожить до тридцати двух лет, не замечая за собой ничего такого?

— Чего ты на меня пялишься? — бурчит Женя и, не дождавшись моего ответа, сладким голосом поясняет: — У тебя своя жизнь, у меня своя.

Как дурак киваю, а сам злорадствую над тем, что, раз она настолько демонстративно выпячивает этого мужика, значит, не так уж ей на меня все равно. Широко улыбнувшись, иду мимо. Специально задеваю ее плечом. Женя вздрагивает. А прозрачные волоски у нее на руках встают дыбом. Интересно, на Валентина у нее такая же реакция? Готов поспорить, что нет. Моя черная душонка ликует. Губы растягивает широкая улыбка, которую я даже не пытаюсь скрыть. Бесы подталкивают меня что-то делать. И я, не придумав ничего лучше, иду в душ. Не потому что грязный. А потому, что не надо бросать мне вызов!

Включаю прохладную воду, чтобы сбить дурь. Но стоит мне выйти, как я понимаю, что дури во мне только прибавилось. Надеваю домашние штаны, а футболку… не надеваю. И да, я знаю, что веду себя как мудак. Но хуже то, что мне это нравится. Ох, не стоило ей начинать! Мне запудрить мозги любой бабе — раз плюнуть.

Из ванной иду прямо в гостиную. Нина сидит на ковре, читает вслух какую-то книгу про динозавров, а Пряник в клетке наблюдает за ней взглядом древнего мудреца.