Книга После брака. Не предают любя, страница 94 – Анна Томченко

Пётр.

На следующий день вылетел из больницы. Пошатывало, и чувство надвигающейся рвоты не покидало. Но первое, что я сделал, – подхватил мобильник и рявкнул:

— Гончаров, твою мать, чтобы быстро, быстро, в течение двадцати минут твоя задница сидела у меня в кабинете!

Нет, я Арсу это так с рук не спущу.

Ни черта у него не выйдет!

Ни черта не получится! Хотя бы просто потому, что Олеська моя!

Да, тупанул, заигрался. Знаете, когда дома тебя ждёт фуагра, а тебе периодически хочется перекинуться дошиком.

Мне на тот момент по-другому казалось, мне чудилось, будто бы с Олесей у меня вот такая законченная любовь, чисто платоническая осталась, а по факту ни фига!

Чем больше я отдалялся, чем сильнее она от меня уходила, тем ярче я понимал, что это был дурной поступок. Поступок мальчишки, а не мужчины. Я предал свой выбор. В первую очередь, получается, предав себя.

Так нельзя было делать.

И сейчас я должен восстановить справедливость. Олеська должна вернуться ко мне. И чтобы мне там Ворошилов не трещал о том, что это его сын – мы ещё посмотрим, чей это сын.

У меня в какой-то момент даже родилась в голове идея о том, что отец не тот, кто зачал, а тот, кто воспитал.

И да, это будет неплохая такая оплеуха Ворошилову, что я буду растить его ребёнка. Пусть выкусит, скотина, за то, что к жене моей прикоснулся. За то, что посмел облапать её. За то, что притронулся к святой женщине.

Нет, то, что в этот момент орала Олеська, это вообще всё было неправда. Потому что я прекрасно знал свою жену: покорная, умная, понимающая всё с полувзгляда. Она не могла прыгнуть в постель к Ворошилову. Он, наверное, её там чем-то накачал, напоил, без разницы. Но Олеська не могла.

Доехав до офиса, я с грохотом ввалился в свой кабинет. Запросил нормальной жратвы и кофе покрепче. Марун встал у меня перед лицом, как удалец из старой русской сказки.

— Ты мне там свои поползновения в сторону Регины сейчас поумерь. Люди не слепые. Люди всё видят.

На лице у Маруна не дрогнула ни одна жилка. Он не собирался оправдываться либо что-либо доказывать мне.

— Но вот тебе задание: прав родительских её лишить, Маринку оставить со мной. Надеюсь, ты понял? Потом хочешь – утешай её, сопли вытирай. Тебе зачем ребёнок в этой связи? Незачем. Поэтому ты делаешь благое дело.

Марун посмотрел на меня с примесью брезгливости и уточнил:

— Откуда такие перемены и приказы?

— Оттуда. Не надо считать, будто бы кроме тебя никого здесь умного нет. Когда ты очень часто общаешься с одним и тем же человеком, возникает такое, что у вас одни жесты. Ты вот, когда сомневаешься, нос трёшь – тебе не играть в покер, Марик. И она, запаниковав, стала тереть нос. Ну, а потом уж, спасибо, добрые люди на хвосте принесли, что и как на самом деле происходит. Так что ты приказ услышал? Выполняй.

Марун посмотрел на меня лениво и даже устало.

— Я вас услышал.

— Мне неинтересно: любые бабки, связи, всех, кого хочешь, поднимай на уши. Ребёнок должен остаться со мной. А эту стерву…

— А с этой стервой сами разбирайтесь. – Холодно бросил и, развернувшись, пошёл к выходу из кабинета. – Я не тот человек, который будет соваться в непроверенные связи. А она вот та женщина, которая хочет всеми возможными способами вокруг себя связи укрепить… И вы мне окажете честь, если умудритесь отшибить ей всё желание дальнейшего общения.