Книга Запретная. Искушение, страница 94 – Кэти Андрес

Она колотила меня. Слабые, девичьи удары, которые не могли причинить мне физической боли, но каждый из них разрывал мне душу. Она била меня в грудь, в плечи, куда попадала. Ее лицо было перекошено от боли и ярости, тушь потекла, губы дрожали.

А я стоял и не двигался.

Смотрел на нее и чувствовал… восхищение. Дикое, неуместное восхищение.

В ней было столько жизни. Столько огня. Она больше не была той бледной тенью в больничной палате. Она была фурией. Она была стихией. Моя маленькая, сильная, бешеная девочка.

— Ненавижу тебя! — рыдала она, продолжая лупить меня. — Ненавижу, что ты уезжаешь! Ненавижу, что ты такой правильный! Ненавижу, что я люблю тебя, идиот!

Последние слова она выдохнула мне прямо в лицо, задохнувшись от рыданий.

Ее кулак замер в воздухе. Она посмотрела на меня, осознав, что сказала.

Я перехватил ее руку. Потом вторую.

— Что ты сказала?

— Пошел ты…

Я дернул ее на себя. Резко. Впечатал в свое тело так, что из нее выбило воздух.

И накрыл ее губы своими.

Целовать запретный плод — это не сладко. Это жестко. Это как удар током в тысячу вольт, когда ты хватаешься за оголенный провод, зная, что тебя убьет, но не в силах разжать пальцы.

Три года я строил плотину. Три года я убеждал себя, что она — табу, что она ребенок, что она сестра, что она больна. Я выстроил идеальную логическую конструкцию, железобетонный бункер аргументов «почему нет».

И этот бункер разлетелся в щепки от одного касания ее губ.

В этом поцелуе не было нежности. В нем был голод. Дикий, первобытный голод мужчины, который слишком долго смотрел на воду, умирая от жажды. В нем была соль ее слез, вкус ее губной помады и привкус моего собственного безумия.

Я целовал ее так, словно хотел выпить ее душу. Словно хотел стереть все эти три года, всех других женщин, все эти чертовы запреты.

Она отвечала так же. Неистово. Неумело, но с такой страстью, что у меня темнело в глазах. Она вцепилась в мои плечи, ее ногти впились в кожу через футболку, она прижималась ко мне всем телом, и я чувствовал, как дрожит каждая ее мышца.

«Ненавижу, что люблю тебя».

Эти слова крутились в голове заезженной пластинкой, подливая масла в огонь.

Я оторвался от ее губ на секунду, только чтобы глотнуть воздуха.

— Ты сама этого хотела, — прорычал я ей в губы. — Теперь не ной.

Подхватил ее под бедра. Легко, как пушинку. Она тут же обхватила меня ногами, прижимаясь еще теснее.

Я понес ее в спальню. Коробки мешались под ногами, я пнул какой-то чемодан с дороги, не прерывая поцелуя. Мне было плевать на переезд, на Америку, на Егора. Существовала только она. Горячая, живая, моя.

Я ввалился в спальню, не включая свет. Уличные фонари чертили на полу желтые полосы.

Она упала на покрывало, раскинув волосы темным веером. Платье задралось, открывая бедра. Она смотрела на меня снизу вверх, и в ее глазах больше не было страха. Только ожидание. И то самое, женское, древнее согласие.

Я навис над ней, опираясь руками по обе стороны от ее головы.

— Ты уверена? — спросил я хрипло, давая ей последний шанс сбежать. — Назад дороги не будет, Кира. Я не остановлюсь.

— Только попробуй остановиться, Романов, — выдохнула она и потянула меня за воротник футболки вниз. — Я тебя прокляну.

Больше вопросов не было.

Я стянул с себя футболку, швырнул ее куда-то в темноту. Потом взялся за бретельки ее платья. Медленно потянул их вниз.