Книга Архангел, страница 198 – Карина Волк

Внутренний мир других виден не сразу: грамотная речь, дружелюбие, умение думать на ходу. Одним словом — все показатели эмоциональной зрелости и интеллектуальной адекватности. Но проходит какое-то время и первое впечатление сменяется вторым. Достаточно долгое (или не долгое, но интенсивное) общение вскрывает душевные раны и порождённые ими комплексы. И ты начинаешь понимать, что, невольно затронув несколько чувствительных струн, человек начинает открываться совершенно с иной, неожиданно-неприятной стороны. Второе впечатление удивляет, а порой и шокирует, и несомненно заставляет глубоко задуматься.

И тут перед нами возникает серьёзная этическая дилемма. С одной стороны, можно изобразить привычное разочарование (в конце концов — чай не впервой) и гордо удалиться. С другой стороны, можно попробовать разобраться. Естественно, что последнее — всегда труднее. И целиком зависит от нашей собственной мотивации.

В любом случае, дело не в том, что внутренний мир другого человека — загадка. И после первого, и даже после второго взгляда. Дело даже не в том, что при большом желании эту загадку всё-таки можно разгадать. Дело в том, останемся ли мы достаточно милосердны после того, как узнаем всю правду.

Устало вздохнул. Знал, что милосердия Наташи не хватит, чтобы простить меня и принять правду жизни. Совершил справедливо возмездие, но какова цена?

— Нормально, вся твоя реакция. Архангельский ты столько сделал и столько прошёл, и весь твой ответ, – взмахивает руками, резко оторвав их от руля. – Нормально. Пи…ц! Ты что-то от меня скрываешь. Рассказывай давай. Прекращай в молчанку играть. Я же от тебя не отстану и тебе это хорошо известно.

Друг гневно бьёт по рулю, стремясь привлечь моё внимание.

— Хватит молчать, Архангел. Я же от тебя по любому не отстану.

Поворачиваю голову и печально осматриваю раздосадованного друга, делюсь тревогами.

— Рома, сегодня Наташа задала вопрос о Воробьёве. Представляешь, с чего вдруг она, вообще, вспомнила этого пи…са.

Слышу, что дыхание Роман замедлилось, он крепко сжал руки и, продолжая внимательно следить за дорогой, задаёт вопрос, который мучает меня, с момента того как мне озвучили вердикт на сходке, – и что ты будешь делать дальше? Поведаешь правду Наташе? Сможешь рассказать ей, как именно погиб Воробьёв?

— Рома, я не знаю. Одно понимаю! Глупо отрицать, что мне ничего не известно о его гибели.

Изогнутая, словно ядовитая змейка, улыбка проползла по сосредоточенной физиономии Соколовского, который с пренебрежительным видом поморщил нос и гневно провозгласил, – не вздумай, рассказывать правду. Она уверена, что ты отошёл от дел, если ты поведаешь ей способ…,– в салоне повисла угнетающая тишина, каждый из нас упорно молчал, не желая нарушать безмолвность.

— Рома, сейчас я нахожусь в тупике. Сука, только почувствовал счастье, начал наслаждаться жизнью с любимой женщиной, – провожу рукой по взволнованному лицу и яростно ударяю кулаком по бардачку. – Проклятие, какое-то. Не знаю, что делать. Голова идёт кругом.

— Молодец, разломай машину, – недовольно брякнул друг. – Я даже не против, можешь её, на х.й, переломать. Если тебе это поможет. Но боюсь, что это делу не поможет. Говорю тебе, забудь про этого Воробьёва. Просто молчи и делай вид, что тебе ничего не известно. Уяснил?