Книга На линии огня, страница 96 – Кэти Андрес

— Ты же хороший мальчик… – прошептала я сквозь слезы.

Моя рука, дрожащая, нерешительная, зависла над его черной холкой. Пальцы сводило судорогой от страха.

«Давай, Яна. Это просто собака. Это просто жизнь. Нельзя прожить жизнь в бахилах».

Я зажмурилась и опустила ладонь.

Пальцы погрузились в густую, жесткую, теплую шерсть.

Мир не рухнул. Меня не сожрали бактерии.

Наоборот. От этого прикосновения по телу разлилось странное спокойствие. Он был живой. Горячий. Настоящий. Я запустила пальцы глубже, почесывая его за ухом, как это делал Глеб.

Тор блаженно прикрыл глаза и шумно выдохнул мне в колени, прижимаясь плотнее.

Я плакала, размазывая слезы по щекам, и гладила огромного черного зверя, пачкая руки в его шерсти, в его жизни.

— Мы его дождемся, слышишь? – шептала я, зарываясь лицом в его холку, вдыхая этот странный, но теперь уже не пугающий запах. – Мы обязательно его дождемся. Вместе.

В этот вечер я впервые не пошла мыть руки сразу. Я просто сидела в обнимку с псом, и мне казалось, что Глеб где-то рядом, улыбается и говорит: «Ну вот, Центр. А ты боялась».

Чемодан не застегивался. Он сопротивлялся, как пьяный десантник при задержании, выплевывая наружу рукав форменной рубашки и пару носков. Я навалился на крышку всем весом – теперь уже здоровым, восстановленным весом в девяносто пять килограммов живого мяса и костей, – и молния с жалобным визгом сдалась.

— Есть контакт, – выдохнул я, вытирая лоб.

Телефон, лежащий на тумбочке, вибрировал на громкой связи.

— Что там у тебя трещит? – голос Яны звучал так чисто и близко, будто она сидела у меня на плече, а не находилась за тысячи километров, на другом краю страны. – Ты опять что-то ломаешь? Глеб, если ты разнесешь инвентарь реабилитационного центра, Зыков тебя не уволит, он тебя расстреляет.

— Я не ломаю, я утрамбовываю, – усмехнулся я, садясь на побежденный чемодан. – Собираю вещи. Меня переводят в другую палату. С видом на парк.

Врать ей было сложно. За этот год мы научились чувствовать друг друга по интонации, по паузам, по дыханию. Мы стали экспертами в оттенках голоса. Но сейчас я старался изо всех сил. Сюрприз должен был оставаться сюрпризом до последней секунды.

— В другую палату? – переспросила она подозрительно. – Это хорошо. А то ты жаловался, что сосед храпит как трактор.

— Ага. Слушай, а у тебя там как? Слышу, гремишь чем-то. Опять перестановку затеяла?

— О, Глеб… – в её голосе послышалось самодовольство, смешанное с детским восторгом. – Ты не представляешь. Я купила кровать.

— Кровать? – я поднял бровь. – А старая чем не угодила? Мы на ней даже не спали толком. Вдвоем, я имею в виду.

— Старая была узкая и скрипела, – отрезала она. – А эта… Глеб, это аэродром. Кинг-сайз. С ортопедическим матрасом, который запоминает форму тела. И диван в гостиную привезли. Угловой. Цвет «мокрый асфальт», в тон моей любимой куртке. Твоя квартира теперь выглядит… ну, как квартира, а не как берлога холостяка-социопата.

— Эй! – возмутился я притворно. – Моя берлога была стильной. Минимализм и брутальность.

— Твоя берлога была пылесборником. Я там такие залежи под шкафом нашла, что можно было археологическую экспедицию вызывать.

На заднем фоне у неё что-то с грохотом рухнуло. Звук был глухой, тяжелый, словно упал мешок с цементом. А потом послышался странный скрежет и цокот.