Книга Змеелов. Гадючий остров, страница 112 – Даха Тараторина

Василек сцепил их мизинцы в знак того, что он рядом:

— Тревожишься о чем?

— Не знаю… Нет. Да.

И хоть кто-кто, а Звенигласка могла за себя постоять, колдовка поспешила к ятрови.

— Что интересное нашла, сестрица?

Задумавшись, Звенигласка не сразу отозвалась. Она бездумно делила на кучки товары: серьги – в одну, браслеты – в другую, кольца – в третью. В четвертой, пока что самой высокой, оставались поделки из дерева да одежа. Серьги вправо, браслеты влево, кольца вперед, серьги, браслеты, кольца, серьги… Звенигласкина ладонь замерла над простеньким деревянным гребнем с вырезанным коньком, а лицо ее исказила мука, каковая немногим знакома, и слава богам за то.

— Что случилось? Что, Звенигласка?

Но из горла ее донесся лишь вой. Так воет волчица, когда охотники перебили всю стаю, а ей, несчастной, довелось выжить. Звенигласка подняла голову и встретилась взглядом с купцовым. А мужик, кажется, давно ее узнал.

— А-а-а-а-а-а-а-а!

Она схватилась за живот двумя руками, судорога изломила хрупкое тельце. Звенигласка закричала снова.

Оттеснили купца, оттеснили Иргу. Василек и тот с трудом пробился к жене, но всех умнее оказалась Шулла. Едва заслышав крик, она, не однажды роды принимавшая, поняла: пора! Протолкалась через толпу к Звенигласке:

— Что рты поразевали? В избу ее! Живо!

Во всяком поселении есть своя повитуха. И если в другой день ей случалось и за удобное место у мостков побраниться, чтобы белье прополоскать, и поспорить, кого после заката у соседа видели, и просто под досужие сплетни попасть, то когда боги приводили в мир новую жизнь, никто перечить ей не смел. А в Гадючьем Яре повитухой была жена старосты Шулла, с которой и вовсе ругаться было не принято. Оттого никто слова не сказал, когда Звенигласку не потащили на другой конец деревни, под родную крышу, а оставили в Перваковой избе. И уж точно никто не вступился, когда Шулла погнала Иргу прочь:

— А ты куда, кукушонок?! Едва подарочек Тени отнесла!

— Брат выдал? Я же всего…

Корчащуюся Звенигласку муж уже занес в дом и проверять, впустят ли за ним сестру, не спешил. А Шулла в дверях стояла крепко, словно из камня вытесанная. И, что еще обиднее, была права. Колдовка самолично принесла требу Черной богине. В тот же день настоящие роды принимать – великое оскорбление самой жизни! И поди докажи, что колдовка добра желает и боится, как бы ятровь не обезумела и не навредила кому.

— Я хотя бы на порожке посижу! Маленечко!

Шулла вовсю раздавала указания домашним: баньку затопить, водицы натаскать, защитные обереги из ларя вынуть. Но до того у Ирги был обеспокоенный вид, что прервалась, смягчилась и погладила рыжуху по плечам:

— Не тревожься, детонька! Ты уже помогла ей, теперь мой черед. Неужто думаешь, я столько лет в Яре прожила, благословение волхвы заслужила, а с твоей Бедой не слажу?

Ирга облизала губы:

— Ты ходила к волхве? Видела ее?

— Я много такого видела, что тебе и не снилось. Иди, детонька. От тебя здесь вреда больше, чем пользы. Иди, я управлюсь.

На прощание Ирга вцепилась в мягкую ладонь Шуллы, заглянула ей в глаза:

— Не впускай к ней никого. Никого! А коли… что не так… пусть меня приведут. Я тоже у волхвы была. И тоже видела. Всякое…

Не сказать, что с тем рыжуха, смирившись, и ушла. Пробовала и в бане схорониться, и в окно влезть, и под кустом спрятаться. Но повитуха была строга, и пришлось убираться восвояси, взывая к матушке Жабе.