Книга Золотая мгла, страница 152 – Марина Эльденберт

Сердце колотилось как взбесившийся маятник. Странно, что не расплавилось. Ощущение реальности понемногу возвращалось, по браслету изредка бежали золотистые всполохи. Я прикрыла глаза и задрожала. Потянулась к тьме, но не смогла даже уйти на грань: тонкая серая пелена дернулась и растаяла перед глазами. Впервые в жизни магия оставила меня – ни привычного холода тьмы, ни трепещущей в ладонях силы, ни возможности защититься. Вдобавок к жару прошиб еще и холодный пот, пальцы судорожно сжались на простынях.

Спокойно, Тереза, дыши!

Я попыталась вдохнуть, но вдох вышел судорожным, хриплым, больше похожим на всхлип. Золотая мгла поглотила все мои усилия за несколько минут, теперь я не соперница Эрику. Я теперь вообще никому не соперница, по крайней мере, не в ближайшие дни. Слабая, бесконечно слабая. Сама виновата, конечно, глупо было пытаться ударить Анри, а сила хэандаме вблизи от источника – чистейшей воды яд для любого мага.

Что толку терзаться: что сделано, то сделано.

Никогда не думала, что доползти до зеркала в этой крохотной комнате такая нелегкая задача. Меня шатало, как двухнедельного котенка, ноги отказывались слушаться, но я справилась и сейчас тяжело опиралась на комод. Отражение глядело всклокоченным нечто: бледное до прозрачности лицо, черные круги под глазами, потрескавшиеся алые губы. Одно слово, красавица. Которая и в лучшие времена не отличалась выдающейся внешностью. И эта «красавица» с радостью поверила в то, что нравится Анри.

Сама себе дура. Не простая, а выдающаяся, почетная. Если где-то заседает совет идиоток, то я на нем Главная Дурила.

Как следует проникнуться осознанием собственной никчемности не получилось: скрип двери ударил по натянутым нервам. Я резко обернулась и поняла, что падаю. Ухватилась за комод, но пальцы предательски разжались. Ну что, плюс расквашенный нос в копилку одухотворенной красоты… Или нет?

— В кого ты такая упрямая?

Анри успел меня подхватить и сейчас прижимал к себе. Я слышала, как гулко бьется под ладонью его сердце.

— На две минуты одну оставить нельзя. Зачем встала?

— Отпусти, – прохрипела я, уперлась ладонями ему в грудь и добавила, – урод.

— Непременно.

Он подхватил меня на руки и понес к кровати.

— Скотина. Сволочь. Мерзавец.

— Продолжай в том же духе. Можешь даже покричать, станет легче.

Да ты что?

Надеюсь, мой взгляд был не менее говорящим, чем ругань потерявшего месячный заработок извозчика. Стоило Анри меня отпустить, как я подхватила валяющийся на постели пустой графин. Разумеется, он поймал мою руку до того, как я расколошматила бы несчастную посудину о его макушку. Легко надавил на запястье, пальцы разжались, и графин шлепнулся на покрывало. Я рванулась было, но тут же сползла обратно – голова закружилась, недвусмысленно намекая на глупость столь необдуманного поступка. Жар возвращался, а вместе с ним и желание пить.

— Что, разбивать графины о вас нельзя? – язвительно осведомилась я. – От этого мне точно стало бы легче.

— Нет. Графины нельзя.

— Какая досада! А что можно?

Выглядел Анри неважно. Непривычно бледный, на щеке отчетливо выделяются свежие царапины от ногтей. Глаза ввалились, вокруг зрачка пылает золотой ободок. Он смотрел так, что сердце сжималось, и за это я себя ненавидела. От злости хотелось надавать себе пощечин. За сожаление о случившемся, за желание спросить – почему? За то, что солнечный взгляд обжигал: до лихорадки, до дрожи. За отчаянное желание поверить еще несказанным словам. Если он, конечно, что-то собирался мне говорить.