Книга Боярышня Евдокия 3, страница 94 – Юлия Меллер

Уже стемнело, когда во двор посадника Овина (брата Кошкиной) влетел холоп боярыни:

— Беда! Евпраксия Елизаровна, матушка наша, отравлена.

Авдотья Захарьевна где стояла, там и села, Захарий Григорьевич схватился за сердце, боярич Захарка подошёл ближе к Моте, слуги хором заголосили:

— Убили!

Дуня с Мотей стояли белее свежего снега, а гул нарастал, пока посадник не рявкнул:

— Молчать! А ты говори толком, — приблизившись к холопу, он схватил его за грудки и начал трясти: — Говори, паршивец, почему боярыню не уберегли! Говори, собачья отрыжка!

Посадник был не в себе, но адекватных тут в данный момент не было.

— Я… мы… — задыхался воин, чувствуя свою вину и одновременно понимая, что от отравления он никак не мог уберечь хозяйку. — В гостях были у Натальи Обакумовой, потом гурьбой поехали к Фёдоровичам, встретили там Евфимию Горшкову, ну и к ней опосля гостить ходили, а дале к Горошковым двинулись и там матушка покачнулась, чудить начала. Насилу женки её успокоили, да поздно спохватились.

Дуня слушала, недовольно хмурясь тому, что Кошкиной пришлось буквально переходить от стола к столу и везде угоститься, чтобы не обидеть хозяев, а потом боярышню как из пушки вытолкнуло:

— Ты говоришь «чудить»?

— То не я говорю, а Горошкова.

— Это подруга Борецкой? — удивилась Дуня.

— Нет, подруга Марфы вдова Горшкова, а эта жёнка боярина Горошкова. Он сам себе на уме, — быстро и сердито ответил посадник и только хотел продолжить допрос сестринского холопа, как Дуня жестко повторила вопрос:

— Что значит «чудить начала»? Что Евпраксия Елизаровна делать стала?

— Дык, воду начала хлестать не приведи Господи, а потом персты в горло совать. Уж девки её пытались удержать, а она все одно… и трясётся вся, — со слезами на глазах закончил воин и повернувшись к брату боярыни плаксиво запричитал:

— Что я скажу хозяину-батюшке? Не уберег от ворогов!

Но Дуня уже не слушала, а сломя голову бежала к лекарскому коробу.

— Гриша!!! — заорала Дуня, выскочив во двор. — Гришка, звезду те в лоб для ума и скорости, на коня и меня с собой! Живо!

— Бегу! — раздалось из дома, но прежде чем боярышня ринулась обратно, послышался грохот, а потом окошко было выставлено вон и следом выскочил Григорий. — Я здесь боярышня! Сейчас коня седлаю…

— Бери любого осёдланного или охлябь*(без седла) поедем…

Боярышня не договорила, как в доме послышались возмущенные женские вопли, а потом из того же оконного проема выскочили Гришкины ребята. Правда, на их лицах было больше озорства, чем обеспокоенности, но на конюшню они метнулись стрелой. Дуня успела крикнуть им вдогонку:

— Велите возок с постелью приготовить и отправьте его к боярыне Горошковой. А мы с Гришей наперёд поедем!

— Боярышня, не удержу тебя спереди, — предупредил её воин, показывая, что его конь не оседлан.

— Сзади сяду, — отрезала Дуня, — дорогу знаешь?

— Я знаю! — быстро ответил выскочивший из дома сын Овиных. — И прости меня, Евдокия Вячеславна, но сидеть тебе позади свого холопа, заголив ноги, стыдно.

Дуня сердито зыркнула, но к бояричу подвели осёдланного коня, а он вскочил в седло и уже протягивал ей руку, чтобы усадить впереди себя.

Не теряя времени, она воспользовалась помощью, и они помчались вперёд. Григорий орал, чтобы расступились, а сын Овиных, крепко придерживая гостью, вцепившуюся в свой короб с лекарствами, ехал следом. Народ возмущался, но видя встревоженное лицо Гришки, а позади него пару, которая тоже была крайне сосредоточена, а не весела, расступался.