Книга Боярышня Евдокия 3, страница 39 – Юлия Меллер

— Ты… — недруг боярыни зло сощурился и повернулся ко всем, собираясь что-то сказать, но ему не дали:

— Пусть юная боярышня докажет, что понимает, о чём говорит! — воскликнул датчанин.

Шведский посол, литовец, герр Ханау, итальянец и остальные поддержали его, но шведский посол тут же отодвинулся от ганзейца, чтобы никто не подумал, что они заодно.

Бородач же приосанился, почувствовав силу на своей стороне. Дуня с удовольствием попеняла бы боярыне, что та до сих пор ни слова не сказала об этом типе, но не до того было.

Мотя же горела нетерпением доказать правду своих слов и проигравший уступил ей место. Она важно уселась, чуть поёрзала и громко заявила, что в Москве делают мебель намного удобнее и красивее.

В другой раз Дуня сочла бы это бестактностью, но не сейчас. Поэтому она согласно кивнула и стараясь перекричать поднявший недовольный гул по поводу того, что это креслице работа именитого голландского мастера, всем сообщила:

— В Москве есть кресла разных моделей для отдыха и работы за письменным столом, стулья для обеда и подвесные гамаки для времяпровождения в саду.

Сделав объявление, она широко улыбнулась и повторила всё на латыни с тем же сияющим видом. А Мотя уже начала партию.

Вокруг изначально небольшой группы всё больше собиралось народу. Неприятный бородач и Мотя играли быстро, и наблюдателям это нравилось.

К Дуниному удивлению многие новгородцы начали болеть за Мотю, а не за бородача. Из их шепотков она узнала, что это староста Селифонтов, Памфил Селифонтиевич. Человек уважаемый и богатый, а главное имеет сильную поддержку со стороны Марфы Семеновны Борецкой.

И доказательством этому было, что именно он ездил в Литву с составленным ею договором о переходе Новгорода под руку Казимира. Многие были не согласны с тем, что творила пролитовская партия, но любое возражение ловко отбивалось и выходило только хуже. Никто не понимал, как так происходит, но Борецкая уверено тянула всех под литовский каблук. И даже сейчас знать обсуждала всё это, негодовала, а договор был уже подписан.

— Чего опять тянешь время? — неожиданно поддела своего недруга воспрявшая духом Авдотья. — Матрёна Саввишна быстро тебе отвечает, а ты сопли жуешь, — закончила боярыня под всеобщий смех.

Дуня отметила, что Мотька стала для боярыни Матрёной Саввишной и еле сдержала улыбку. Но больше отвлекаться от игры не стала.

— Шах и мат! — звонко выкрикнула Мотя и Дуня захлопала в ладоши, выражая одобрение.

Её поддержал расхохотавшийся итальянец, а за ним и другие. Мотя сияла, чувствуя себя звездой. Бородач поднялся, ожёг злым взглядом обеих боярышень и небрежно скинул ладонью несколько фигурок.

— На хорошей доске я бы сыграл хорошо, а так одно баловство!

Дуня удивленно приподняла брови, считая такую реакцию на проигрыш не просто детской, а унизительной для самого грубияна. Но неожиданно брюзгливую претензию поддержал литовский боярин:

— Насколько я помню эту доску с фигурками сделали где-то на севере. Признаться, до этого я думал, что там живут одни дикари.

— На севере? — переспросил шведский посол.

— Я говорю о побережье Белого моря, уважаемый, — с удовольствием пояснил литовец. — Народ, живущий там называет себя поморами. Сущие варвары.

— Дикари, — поддакнул кто-то ещё и все согласно закивали. Даже новгородцы не возражали против таких эпитетов.