Книга Давай поженимся, страница 37 – Юлия Резник

— Ну, так еще бы! Меня…

Я хочу сказать «Макар позвал на свидание», но не успеваю, отвлекаясь на телефон. Мама… Вот так всегда. Она как чувствует, когда в моей жизни намечается что-то эдакое.

Можно не брать. Можно сделать вид, что я была занята и не слышала ее звонка. Но это только усугубит. Плавали — знаем.

— Привет, мам.

— Привет, — говорит она не очень-то довольным голосом. — Все жду, когда ты позвонишь, чтобы рассказать, как устроилась, а тебе, как всегда, не до матери.

Ну, собственно, я и не питала иллюзий, что услышу что-то кроме упреков.

— Прости. Я тут как белка в колесе! Открыла уже три ПВЗ, взяла в ипотеку квартиру и даже успела устроить Кирилла в училище.

— Какое еще училище?

— Мам, ну я же тебе говорила…

— Я надеялась, ты передумаешь!

— Почему?

— Потому что ребенок там будет вынужден торчать круглосуточно! — красивый голос матери поднимается на несколько октав. — А если там педофилы?! Элла, ты как маленькая, ей богу!

Ну, все. Понеслось.

— Ну, какие педофилы? А что круглосуточно… Так я поэтому Кирюшу туда и пристроила. В училище за ним хотя бы присмотрят, пока я работаю! Виктор же так от нас и не отстал…

— Виктор… — передразнивает меня мама. — Все твои проблемы из-за этого Виктора. Вот скажи, разве я тебя не предупреждала, что именно этим все и закончится, м-м-м? Разве не говорила?!

Прикрываю глаза. Что тут скажешь? Говорила, да. И действительно, наверное, моя вина, что я не послушалась. Мне так отчаянно хотелось сбежать из отчего дома, что я бы и за черта лысого замуж пошла, если бы он предложил. Дура? Да. Кто ж спорит?

— Говорила, мам. И я действительно совершила ошибку. Но теперь уж что?

— Слава богу, ты хотя бы это признаёшь, — сразу оживает мама. — А то раньше как? «Мама, ты ничего не понимаешь. Мама, не лезь. Мама, я сама». Ну, и как тебе твоя самостоятельность?

Да не так уж и плохо на самом деле. Но маме такого лучше не говорить. Считаю до трёх, как учили психологи из бесплатных видео, которые я смотрела ночами, когда меня трясло после очередных Витюшиных угроз.

— Мам, — говорю тише. — Какой смысл это обсуждать?

— Да никакого! Раньше надо было думать, конечно. Но ты вся в отца… Себе на уме.

Вот как? Как она и к этому разговору умудрилась приплести папу?

— Давай не будем об этом, — говорю я, чувствуя, как голос становится жёстче.

— Не будем? — мгновенно взвивается мать. — Конечно, давай, защищай его! Он же святой…

— Да мы все не святые, мама. Может, пришла пора это признать и отпустить, наконец, ситуацию?

— Какой отпустить?! Он нас бросил, Элла! Ленька всю жизнь мне изменял! Знаешь, какие сплетни ходили в труппе? Какой позор я пережила?

Мама у меня — оперная певица, а отец — дирижёр. Творческие люди, да. Богема со всеми присущими ей странностями. Как я у таких уродилась, сама не знаю. Более приземленного человека, чем я, вряд ли найдешь, даже если очень постараешься.

— Так чего ты это терпела?

Это я, конечно, напрасно. Мать ахает и разверзается целой речью… Из которой, впрочем, я не узнаю ничего нового. И как бы она меня ни упрекала, я не защищаю отца-изменника. Просто в том, что последовало за его походом налево, я виню именно мать с ее одержимой больной любовью. Отпусти она его — мое детство, возможно, не превратилось бы в ад, в душной атмосфере которого я жила в абсолютнейшей нелюбви и бесконечных непрекращающихся ссорах за стенкой.