Книга Развод. Ты сделал свой выбор, страница 35 – Наталья Ван

— Мам. А он знает об этом счете? — он перебивает меня, и в его голосе звучит что-то новое, взрослое.

— Я говорила ему как-то о том, что хочу подкопить для вас, но сомневаюсь, что он воспринял это всерьез. Да и у него нет доступа к этому счету.

— Но даже так, я все равно не могу просто сидеть и смотреть, как ты пытаешься разобраться со всем в одиночку.

— Это моя война, — перебиваю я, сжимая его пальцы. — И я ее выиграю. Ты должен верить в меня.

Он задумывается, потом медленно кивает. Но в его глазах я вижу то же самое упрямство, что было у меня в его возрасте.

— Ладно. Но если что…, — он не договаривает.

— Никаких “если что”. Я найду более оплачиваемую работу. Кира ходит в садик. Не переживай, я придумаю, как выбраться, а то, что твой отец снял все деньги… пусть это будет на его совести. Пока что. Позже мы все вернем. До последней копейки, — улыбаюсь я, но внутри все кипит от злости.

Но как бы то ни было, я знаю, что смогу. Знаю, что справлюсь, ведь у меня нет ни единого шанса не справиться, когда рядом дети, которые меня поддерживают.

Глава 23

Кристина

— Мам, ты точно уверена, что дело не в… отце, а в твоем самочувствии? — Саша буквально выдавливает из себя слово “отец”, которое раньше произносил с легкостью.

— Уверена, Саш. Я просто немного недомогаю и боюсь заразить вас, если разболеюсь.

— Значит, мне точно не стоит переживать? — этот знакомый прищур его глаз заставляет улыбнуться.

— Правда, сынок, — треплю его по волосам.

— Мама, я готова! — Кира с растрепанными косичками выскакивает к нам. — А бабуля нас ждет?

— Ждет, конечно. Вы же соскучились?

— Да. Я ей нарисовала рисунок. Смотри, — она садится на колени, вытаскивает из рюкзака лист бумаги. На нем изображены дом, Саша, она и я, держащиеся за руки. Рядом с нами стоит кто-то похожий на мою маму. С такими же седыми волосами. А вдалеке. Где-то за домом мужчина.

— Это кто? — спрашиваю я, указывая на мужской силуэт. Кира отводит глазки в сторону, сворачивает листок и небрежно заталкивает его обратно в рюкзак.

— Папа. Он не хочет к нам приходить, поэтому будет пока жить там. Он наказан, — фыркает она, надувая свои пухлые губки.

Я киваю. Мне пока нечего ей сказать.

— Очень красиво, милая. Саша, ты же помнишь? — намекаю ему на маму и на то, что не стоит пока ее тревожить нашими семейными вопросами.

— Помню, но…, — беглый взгляд на сестру. — Хотя, не волнуйся. Я что-нибудь придумаю.

Я отвожу детей к маме. Говорю ей, что плохо себя чувствую, что мне нужен покой. Мама смотрит на меня с таким беспокойством, что хочется разрыдаться и рассказать всё как есть. Но я лишь целую её в щёку, судорожно глотаю ком в горле и говорю, что всё хорошо, просто мигрень. Просто слабость.

Просто моя жизнь рухнула в один день.

— Выздоравливай, мамочка, — обнимает меня Кира на прощанье, и её маленькие ручки сжимают моё сердце в тисках. Саша молча кивает, его взгляд тяжёлый, понимающий. Он знает, что дело не в болезни. Видит это по моим глазам, но не давит.

Я возвращаюсь к себе. Дверь квартиры захлопывается за мной с таким глухим стуком, будто это крышка гроба. Тишина. Давящая, абсолютная. И в этой тишине начинает нарастать гул — гул ярости, который копился месяцами, годами.

Я возвращаюсь домой. Иду в спальню. На комоде всё ещё стоит наше свадебное фото. Я с улыбкой, со светящимися глазами, во всем белом. Как принято. Чтобы жизнь была чистой, белоснежной. Рядом со мной он. С той самой улыбкой, что казалась тогда любовью, а оказалась маской. Я беру тяжелую стеклянную рамку. Руки не дрожат. Они твердые, как сталь. Я смотрю на наши улыбки, на его руку на моей талии, которая обнимает меня так по-собственнически.