Книга Развод. Я не прощаю измен, страница 67 – Натали Лин, Наталья Ван

Я провожаю Аню до лифта. Она молча идет впереди, не глядя на меня. Когда она нажимает кнопку, я кладу руку ей на плечо. Она вздрагивает.

— Я люблю тебя, — говорю я тихо, но четко. — И я делаю это не из злости. Я пытаюсь… нас защитить. Тебя, Максима, себя. Даже если ты сейчас этого не понимаешь.

Она не отвечает. Не оборачивается. Просто отворачивается, чтобы я не увидела, может быть, дрожание ее губ. Двери лифта открываются. Она заходит, а я остаюсь одна на площадке, слушая, как механизм увозит ее вниз.

Сразу после этого я еду на работу. Пытаюсь взять себя в руки, убедить в том, что это просто сложный период и его надо пережить. Но концентрации нет. Кисть в моей руке зависает над левкасом иконы, мысли разбегаются.

Я представляю, что там происходит. Он, наверное, везет ее в тот самый дом с бассейном. Интересно, чей он? Он купил его за наличку? А если так, то на кого оформил? Без моего согласия он не мог оформить его на себя, тогда на кого? Или он не его?

Отправляю адвокату сообщение, информируя о новой недвижимости, но поясняю, что не уверена во владельце.

А еще он, наверное, покупает ей все, что она захочет. Упивается ролью щедрого спасителя, который вытащил дочь из “нищеты и тирании” злой матери.

После работы еду домой. Сегодня намного раньше, чем обычно, потому что хочу быть уверенной в том, что Аня меня не подведет. Не после того, как мы с ней поговорили, и я дала ей понять, что между нами с ней ничего не изменилось.

Время тянется мучительно медленно. Максим, видя мое состояние, молча делает чай и ставит передо мной. Мы не говорим об Ане. Но его молчаливое присутствие — небольшая опора.

К одиннадцати часам вечера я уже не могу сидеть на месте. Стою у окна, вглядываясь в темноту. Я вижу, как во двор заезжает его черный внедорожник. Дверь открывается, Аня выходит. Не бежит, не летит. Идет медленно, словно сонная. У нее в руках большая картонная коробка.

Она заходит в квартиру, молча ставит коробку на кухонный стол.

— Это…тебе, — говорит она, не глядя на меня. — От папы. Пицца. Он сказал, что ты, наверное, давно не ела ничего подобного. Я… не хотела брать, но он настоял.

Она произносит это без эмоций, просто констатируя факт. Но в этих словах, в этой коробке целая вселенная. Вселенная его мелкой, рассчитанной жалости. “Бедная Оля сидит, голодает, наверное, даже поесть нечего. Держи, покорми детей хоть чем-то готовым”. Он не просто прислал еду. Он прислал подачку. Напоминание, что я та, у кого нет денег на такой ужин, а он великодушный благодетель.

Я вижу, как руки Максима сжимаются в кулаки. Как он напрягает челюсти, но ничего не говорит.

Раздражение, острое и горькое, подкатывает к горлу. Но я глотаю его. Смотрю на Аню. Она выглядит не счастливой, не воодушевленной. Скорее усталой, сломленной и какой-то опустошенной.

— Спасибо, — сухо говорю я. — Сама-то поела?

— Да, — кивает она и, не сказав больше ни слова, уходит в свою комнату.

Я остаюсь на кухне с коробкой остывающей пиццы на столе. Запах сыра и колбасы кажется мне сейчас отвратительным, удушающим. Он думает, что унижает меня. Что этот жест “доброты” с его стороны подчеркивает мою беспомощность.

— Мам, ты же понимаешь, что он сделал эту подачку специально. Чтобы показать тебе и нам, что он все еще тот, кто способен поддерживать нашу жизнь на высоком уровне, в отличие от тебя.