Книга Развод. Я не прощаю измен, страница 54 – Натали Лин, Наталья Ван

Меня встречает сам хозяин. Михаил Юрьевич оказывается мужчиной лет сорока, с темными волосами, внимательными глазами цвета старого серебра и, на удивление, спортивного телосложения.

Он выглядит совершенно не таким, как я его себе представляла. Я думала, это будет мужчина за пятьдесят, с проседью, с небольшим животиком и в очках. Обычно так выглядят те, кто увлекается подобным искусством. Они прожили достаточно, чтобы увидеть красоту в старине. У них есть деньги на то, чтобы тратить их на подобные вещи.

Я еще раз оглядываю его с ног до головы, стараясь делать это аккуратно и не привлекать внимания к своему любопытству. На нем нет пиджака, только темно-синяя футболка и обычные голубые джинсы. Он выглядит не как пафосный коллекционер, а как архитектор. Как человек, который ценит суть, а не показной блеск. В его манерах спокойная уверенность и легкая, едва уловимая сдержанность. Он приветствует меня, но без холодности.

— Ольга Сергеевна, проходите. Спасибо, что нашли время.

Он проводит меня не в гостиную, а в кабинет, заставленный книгами и антикварными глобусами. В центре комнаты, на специальном столе с регулируемой высотой, под мягким светом софита, лежит икона.

Я замираю на пороге. Даже с расстояния в несколько метров видно, что работа предстоит титаническая. Темный, почти черный фон. Видны серьезные утраты, зияющие проплешины левкаса до самой доски, сеть глубоких кракелюр. Но в том, что сохранилось, угадывается рука хорошего, возможно, даже столичного мастера.

— Вот она, — говорит Михаил Юрьевич, наблюдая за моей реакцией. — Наследие прадеда. Чудом уцелела.

— Можно? — спрашиваю я, уже надевая тонкие хлопковые перчатки.

Он кивает.

Я подхожу, включаю свою УФ-лампу. Синеватый свет выхватывает из темноты более поздние записи, грубые ретуши, которые не видны при обычном свете. Беру лупу, осторожно, не касаясь поверхности, изучаю кракелюр. Он “живой”, не сквозной, что хорошо. Потом проверяю зондом на отслоение. В нескольких местах левкас звенит тревожно.

Михаил Юрьевич молча наблюдает, не мешая. Его молчание — не давление, а уважение к процессу.

— Предварительный вывод, — говорю я наконец, выключая лампу и откладывая инструменты. — Икона нуждается в комплексной реставрации. Первоочередные задачи: укрепление грунта и красочного слоя, устранение деформации доски, затем удаление поверхностных загрязнений и потемневшей олифы. Только после этого можно будет оценить сохранность авторской живописи и говорить о тонировках.

— Многие говорили, что авторского слоя уже нет. Что это поздняя, грубая запись.

— При ультрафиолете видно, что основные личные письма, то есть лицо, руки, переписаны сильно, возможно, в XIX веке. А вот одежда, фон там, под наслоениями, может сохраниться более ранняя живопись. Гарантий дать нельзя, но шанс есть. В любом случае, даже если авторский слой утрачен, задача остановить разрушение и привести памятник в экспозиционный вид, максимально сохранив все исторические слои, включая и поздние записи, как часть ее биографии.

Он слушает, скрестив руки на груди.

— Сроки? Стоимость?

— Сроки… при условии, что это будет моим основным проектом, сразу после завершения работы с картиной Андрея Петровича, — я делаю ударение на слове “основным”, — предварительно, от восьми до двенадцати месяцев. Это не быстрая работа. Стоимость будет складываться из материалов, исследований и почасовой ставки. Я подготовлю подробную смету после полной диагностики, включая рентгенографию, если вы разрешите. Предварительный диапазон…, — я называю цифру, от которой у меня самой слегка перехватывает дыхание. Это в несколько раз больше, чем гонорар от Андрея Петровича.