Книга Последний выстрел камергера, страница 17 – Никита Филатов

Сопроводительное письмо оказалось коротким. Генрих Гейне сообщал своему дорогому другу Тютчеву о том, что высылает ему французский текст очередного эссе под названием «Романтическая школа» и без особых церемоний просил адресата организовать его перевод для какого-нибудь литературного журнала в России. Далее следовали вопросы о детях, уверения в неизменной преданности самому Тютчеву, приветы супруге и пожелания всяческих благ — написанные, впрочем, достаточно коротко и сухо.

«Не сейчас, — решил Тютчев. — Почитаю в дороге…»

Они познакомились лет пять назад и на протяжении некоторого времени были очень дружны. Гейне тогда уже издал около десятка книг, которые принесли ему широкую и шумную известность, сделав подлинным кумиром немецкой молодежи.

Тютчев перевел на русский язык и даже опубликовал несколько стихотворений Гейне, за что поэт был ему крайне признателен, однако впоследствии дружба их, так быстро и легко вспыхнувшая, почти так же быстро угасла.

Отчего же? Да оттого, что, к сожалению, как это нередко случается среди деятелей культуры, величайший поэтический талант уживался в Генрихе Гейне с самыми отвратительными чертами характера провинциального обывателя.

Разговоры и письма его были по большей части наполнены литературными сплетнями, постоянными жалобами на судьбу, на здоровье, на нервы, на худое расположение духа — жалобами, сквозь которые просвечивало безмерное и порой оскорбительное для окружающих самолюбие… Оставаясь наедине с Тютчевым и его женой, Гейне злословил о тех, перед кем только что заискивал публично, выпрашивая, к примеру, профессорскую должность в Мюнхене или какой-нибудь орден у брауншвейгского герцога, — и даже в христианство, как выяснилось, он перешел из соображений практических.

Все это, расцененное Федором Тютчевым в одной из записок как «принцип личности, доведенный до какого-то болезненного неистовства», не могло не сказаться на их отношениях. К тому же Генрих, считавший себя вправе вымещать постоянное раздражение даже на самых близких людях, как-то позволил себе без достаточного уважения высказаться по адресу Элеоноры…

Как бы то ни было, до настоящего времени семейство Тютчевых и Генрих Гейне, который покинул Мюнхен, чтобы обосноваться во Франции, все еще состояли в переписке…

Отложив конверт в сторону, Федор Тютчев достал из кармана жилета массивные золотые часы. Время его не особенно интересовало, однако на цепочке, помимо брегета, висел еще ключ, с которым он не расставался, выходя из дома, и которым теперь открыл запертый ящик стола.

Первым делом рука его тронула миниатюрный портрет, лежавший поверх всего остального.

Амалия!

О, если бы Иван Мальцов, приятель юности, только мог представить себе, каких усилий стоило его собеседнику сохранить самообладание при одном только упоминании о ней, при одном только звуке ее божественного имени…

Федор Тютчев влюбился в совсем еще юную Амалию фон Лерхенфельд сразу же по приезде в Мюнхен, да и немудрено: девушка была одарена редкостной, уникальной красотой, которой восхищался даже язвительный Гейне, а баварский король заказал портрет Амалии для собираемой им галереи образов европейских красавиц.

Она была для влюбленного Тютчева центром вселенной, средоточием целого прекрасного мира. Какие стихи он тогда посвящал ей, какие глупости и безумства совершал — он даже стрелялся из-за Амалии!