Книга Крёстные матери. Женщины Коза ностры, Каморры, Ндрангеты, страница 11 – Алекс Перри, Фелия Аллум

В то время, когда пропала Лея Гарофало, доказательства в поддержку взглядов Алессандры были на виду в каждой итальянской газете. Уже два года пресса заполняла свои страницы сенсационными обвинениями и откровенно консервативными взглядами государственного прокурора в Перудже по имени Джулиано Мининьи. Мининьи обвинил американскую студентку Аманду Нокс – при содействии двух мужчин, один из которых был ее парнем пятидневной давности, – в убийстве ее британской соседки по квартире, Мередит Керчер. Мининьи утверждал, что оба мужчины были во власти сатанинского обаяния Нокс. Вслед за Мининьи адвокат по делу описал Нокс как «демоницу… Люцифероподобную, бесовскую… преданную похоти». Мининьи, 59 лет, набожный католик и отец четырех дочерей, позже рассказал документалисту, что хотя вещественных доказательств против Нокс было мало, ее «раскрепощенный» характер и «отсутствие морали» убедили его. «Она приводила парней домой, – размышлял он. – Удовольствие любой ценой. Это лежит в основе большинства преступлений».

В итоге Нокс и ее парень были оправданы по апелляции дважды, а прокуроры подверглись критике со стороны Верховного суда Италии за представление дела с «ошеломляющими изъянами». Но на момент исчезновения Леи до первого обвинительного приговора Нокс оставались дни, и версия событий Мининьи – что незамужняя американка, переспавшая с семью мужчинами, как раз и есть тот дьявольски извращенный тип, который заставит секс-рабов убить свою соседку, – была общепринятой истиной.

Алессандра не читала лекций коллегам о женской эмансипации. В их собственной жизни они были свободны придерживаться любых взглядов, и она не собиралась позволять никому из них думать, что она просит особого отношения. Но когда дело касалось прорыва омерты, окутывавшей крупнейшую мафию Европы, Алессандра утверждала, что у государства есть практические причины обращать внимание на предрассудки бандитов. Ндрангета была почти идеальной преступной организацией, с какой только можно было столкнуться. Она существовала полтора века, нанимала тысячи людей по всему миру и зарабатывала десятки миллиардов в год. Она была не только самым большим препятствием на пути превращения Италии в современное, единое государство, но и дьявольским извращением итальянской семьи, которая была сердцем и сущностью нации. И тем не менее всего несколько лет назад итальянское государство едва осознавало ее существование. Когда она прибыла в Реджо-ди-Калабрия, никто во Дворце правосудия не мог дать Алессандре ничего, кроме приблизительных оценок количества людей, нанятых Ндрангетой, мест ее деятельности или даже, с точностью до 50 миллиардов долларов в год, суммы ее доходов. Та свобода воли и независимость, которую олицетворяла Лея Гарофало, и убийственный шовинизм, обрушившийся на нее в результате, представляли собой один из немногих случаев, когда Ндрангета вышла из тени. В то время, когда прокуроры только начинали понимать, «насколько огромной стала Ндрангета и насколько мы ее недооценили», по словам Черрети, свидетельские показания Леи против Карло Коско также стали одним из первых взглядов прокуроров внутрь организации. Жестокое мракобесие Ндрангеты было не просто трагедией, говорила Алессандра. Это был огромный изъян. При правильном подходе он мог превратиться в экзистенциальный кризис. «Освобождение их женщин, – говорила Алессандра, – это способ уничтожить Ндрангету».