Книга Призрак Тилацина, страница 142 – Влада Ольховская

— Саша, это про Яна. Мы с Пашей решили, что лучше тебе узнать сразу и от меня… Ты сейчас позови Андрея, хорошо? Пусть он будет рядом, когда я скажу…

Пропасть оказалась так близко, что в нее удалось заглянуть. Это сомнительная забава: никогда ведь не знаешь, когда она позволит тебе отстраниться, а когда утянет на глубину. На этот раз повезло. Но Ян был совсем не уверен, что не использовал свой последний счастливый билет.

И все же как это глупо… Безнадежно — и глупо! Спастись от преследователей, наемников высшего уровня, террористов. Не получить ни царапины там, где другие умирают, и чуть не попрощаться с жизнью по вине пьяного недоумка. Но глупой смертью умирать не легче… и не тяжелее. Одинаково, и при любом раскладе этого не хочется.

Нельзя сказать, что это событие потрясло Яна до глубины души и заставило пересмотреть все жизненные ценности — нет, доставалось ему и прежде, просто не так сильно. Серьезное ранение всего лишь приковало его на много дней к постели, да еще грозило долгой реабилитацией, а тут и делать-то особо нечего, кроме как думать.

Его семья точно испугалась больше, чем он. Это Ян уже потом выяснил, что врачи в первые сутки не давали никаких гарантий… Остальным это сообщили сразу. И тем большим облегчением стала для них весть о том, что он все-таки выкарабкается.

Хотя первой, кого он увидел, очнувшись, была не Нина, не Александра, а Ева. Да и понятно, почему: Александре требовалось время, чтобы вернуться, Нина же всегда была слишком дисциплинированной, чтобы вопреки всем запретам заявиться в реанимацию.

Еву не волновали ни запреты, ни даже правила. Она просто пришла и осталась рядом, заработав шокированное «Девушка, вы кто?» от медсестры, которая зашла проведать Яна. Тогда Еву выгнали и запретили возвращаться. На следующий день это ее не остановило, и врачи никак не могли понять, через какую щель она каждый раз пробирается сюда.

Тогда, в реанимации, Ева почти не говорила с ним. Знала, что ему тяжело, что обезболивающие мешают нормально мыслить, и он даже не запомнит все, что она ему скажет. Она просто сидела рядом, и этого было достаточно.

Когда его перевели из реанимации в обычную палату, один он почти не оставался. Александра то обнимала его, то плакала, то винила себя — просто потому, что так уж у них принято. Он бы на ее месте тоже себя винил. Но всего не предугадаешь, и никто не был по-настоящему виноват, кроме Леонида Костюченко.

Стрелявшего, конечно же, задержали на месте. Он, протрезвев, умывался соплями и слезами, убеждая всех, что не того хотел. А чего можно хотеть, стреляя в человека, — сказать затруднялся. Влиятельные родственники попытались перевести его под домашний арест, однако этому помешал Павел. Тогда они направили усилия в другую сторону, и однажды Костюченко сбежал из-под стражи. Он до сих пор был в розыске, и это раздражало… Ровно до тех пор, пока Ян не решил поговорить о нем с Евой.

— Сам он тупой, но помогают ему люди умные, — признал он. — Может, и не найдут его… Но хоть полицию от этой гниды избавили!

— Не найдут, — безразлично подтвердила Ева. Кто-то другой на ее месте уже вопил бы, что она его предупреждала, что нужно было воспользоваться предложением с машиной. Однако Ева и теперь была спокойна, как скала, и говорила строго по делу.