Книга Танцующий горностай, страница 97 – Влада Ольховская

Комната мечты Веры действительно очаровывала, это Александра признала сразу. Помещение было просторное и удачно оформленное под старину – пожалуй, стилизованное под викторианскую эпоху, многое на это указывало. Винтажные изумрудные обои с бежевыми, белыми и карамельно-коричневыми цветами. Изящная резная мебель. Среди аксессуаров много меди и стекла. У дальней стены раскинулся роскошный зимний сад, на который из окна в потолке падал тяжелый рыжий свет осеннего солнца.

Казалось, что эта комната не была создана современным дизайнером, а перенеслась из другой эпохи. В воздухе вился легкий запах благовоний, среди которых ключевая нота определенно принадлежала сандалу.

Вдоль стен стояли мольберты с готовыми картинами. Их было немного, штук пять, но и такая коллекция позволяла увидеть, что талант у Веры точно есть. Ее пейзажи были удивительно трехмерными, казалось: если протянуть руку, можно коснуться того пространства, почувствовать ледяной ветер зимы, или сухие пески города посреди пустыни, или принести на кончиках пальцев запах спелой земляники с лесной поляны…

Нынешняя работа была сложнее, она, даже не оконченная, впечатляла обилием деталей. А главное, Александра с первого же взгляда поняла, почему Вера хотела показать ей это.

Она рисовала своего сына – и Гайю. День их встречи несложно было узнать: узкая улочка, старая бронза кованной ограды, частые пятна листьев на асфальте. Цвет только-только начал проявляться на картине, но в большинстве случаев он уже легко узнавался.

Гайя был нарисован безупречно. Абсолютно правильная анатомия даже в движении, живой блеск в глазах, каждая шерстинка на своем месте. Казалось: еще немного, еще секунда, и пес двинется с места, побежит разыскивать каштан…

А вот Тимур получился откровенно плохоньким. Чувствовалось, что эту часть картины уже не раз переделывали, но не очень-то помогло. Поза была неестественной, словно вместо оживленного маленького мальчика перед динго стояла деревянная игрушка. Да и лицо выглядело чужим – не в том отношении, что Тимур получился непохожим, нет. Черты как раз были его. Просто казалось, что лицо вырезали с какой-то фотографии и наклеили на чужой череп.

Говорить об этом Александра не собиралась, но ей от картины стало не по себе, до мурашек. Она повернулась к хозяйке дома, чтобы хоть как-то похвалить работу, оправдывая оказанное доверие, и обнаружила, что Вера плачет. Не навзрыд, как порой рыдают сумасшедшие, а тихо – как женщина, которая очень, очень устала.

— Вера…

— Сандра, простите, не сдержалась… Я могу с вами кое о чем поговорить? Это непростая тема, и мне неловко обрушивать это на вас, но я так устала быть одна… Моя хорошая подруга недавно переехала в другой город, а больше я никому так не доверяю. У меня много знакомых, но… Я почти не сомневаюсь: все, что они услышат от меня, они потом растреплют, слух дойдет до Максима, так нельзя… Но вы иностранка, вы ведь никому не расскажете?

— Я никому не расскажу не потому, что я иностранка, просто я умею молчать.

Они отошли от картины, устроились на небольшом диванчике – тоже винтажном, смотревшемся в этой комнате вполне гармонично. Гайя, уловивший тревогу, прекратил осматривать и обнюхивать незнакомую территорию, он свернулся у ног хозяйки.