Книга Воды возле Африки, страница 114 – Влада Ольховская

— Какой?

Ханс молча указал на перебинтованный живот и усмехнулся:

— Там. Иронично, да? Как будто судьба говорит мне: ты все равно не убежишь от этого и не сможешь изменить то, что уже суждено. Я узнал перед поездкой… Точнее, никакой поездки еще не было, просто узнал и все. Мой дед проходил через такое, так что — наследственное! Я знаю, как мучительно лечение и маловероятен успех. Я решил, что лучше уйду на своих условиях.

— Вот так сразу — уйду и все? Ты не знаешь, что тебя ждет!

— Это не было «сразу» — и я как раз знаю. Я сначала не верил, все перепроверял… Я ведь пытался этого избежать! Правильно питался, не забывал о тренировках… Амбассадор здорового образа жизни! — невесело рассмеялся Ханс. — Мне казалось, что я хоть что-то могу контролировать… Но я не мог ничего. Ни молодость, ни деньги меня не защитили. Видишь? Это не такие уж выдающиеся достоинства, как ты пытаешься показать. У меня оставалось всего два пути: мучаться от боли, теряя себя, теряя все, чего я достиг… Или уйти на пике славы, на своих условиях! Я бы даже не умер, я… Однажды я просто исчез бы, и рассвет наступил бы без меня.

— Красиво изложил. Но восхищения это все равно не вызывает.

— Да клал я на твое восхищение…

— Потому что ты неправ, — невозмутимо продолжил Пётр. — Не нужно рассказывать мне, каким мучительным бывает лечение — я это знаю. Но бывает оно и другим, что ждет каждого из пациентов — на старте угадать невозможно. Я так понимаю, твой дед умер не вчера?

— Почти пятнадцать лет прошло…

— И ты действительно думаешь, что за пятнадцать лет в медицине ничего не изменилось? Да и потом, можешь не скромничать, ты прекрасно знаешь, кто ты такой. У тебя есть деньги. Тебя обожают — многие согласились бы помогать тебе даже бесплатно.

— Это ничего не гарантирует!

— И ты оказался настолько трусливым, что не захотел даже попробовать?

— Трусливым?! — от возмущения Ханс даже приподнялся на локтях, но боль быстро уложила его обратно. — Я тебе только что рассказал, что я сделал! Я готов был умереть!

— Умереть — но не держаться до конца, когда станет совсем плохо.

— Я хотел уйти с достоинством!

— В борьбе его побольше будет. А впрочем, поступай как знаешь, — пожал плечами Пётр. — Я не представляю, скольким людям удастся спастись… Я даже не берусь сказать, получится ли у кого-то! Но если я могу помочь, я сосредоточусь на тех, кто этого хочет.

— Очень благородно — после того, как ты не позволил мне умереть!

— А сейчас тебя никто не держит. Я не буду сидеть здесь, держать тебя за руку и убеждать, что ты молодчинка и со всем справишься. Я уйду — а ты будешь наедине с собой. И делай ты что хочешь.

Ханс бросил на него очередной гневный взгляд, но продолжать разговор не стал. Кто-то другой воспринял бы это как признак обреченности, а вот Петра не покидало чувство: ничего он с собой не сделает. Там, на палубе, он мог бы погибнуть, но здесь, когда ничего еще не определено, когда ему дали пусть и призрачную, но надежду… Нет, он будет держаться.

Проблема в том, что этого может оказаться недостаточно, и Петра раздражало то, что он ничего больше не может сделать — ни для Ханса, ни для всех этих людей. Он все равно пытался: направился в подсобку и отправил сообщение Марку о том, что есть раненые, что у некоторых, может, остались последние сутки… Ответа он так и не получил, он даже не был уверен, что сигнал прошел.