Книга Цвет из иных времен, страница 18 – Майкл Ши

— Не станешь же ты отрицать, как нелепа эта затея? Эти две категории просто несовместимы. Окружающая нас аура никак не согласуется с конкретными, единичными… формами. Или животными, которые могут ползать по стенам и умерщвляются пулей.

— Уже одна эта мысль подтверждает, что твое бессознательное убеждение в точности совпадает с моим: эти явления, хоть и разные по своей природе, точно связаны друг с другом неведомым образом. Они как разные проявления одного и того же зла. Если веришь в обратное, то отрицай сколько душе угодно.

— Печальнее и возмутительнее всего то, мой друг, что я не верю в обратное. Есть у меня еще более невероятные мысли. Думается мне, к примеру, что Арнольду стало плохо не только из-за воды. Думаю, выглядит он так, потому что существо, взобравшееся по стене, кем бы оно ни было, кормится им.

Сложно сказать, как Эрнст воспринял мое признание – я и сам себя напугал высказанным, несмотря на шутливый тон. Мой друг только кивнул, и мысль повисла в долгом, залитом солнцем молчании.

— Оружие сейчас, может, и вполне уместно, – сказал я погодя, – но все же бесполезно.

Мы разлили себе по три дюйма бурбона. Хомо фабер, человек производящий, создал в свое время много чудес, но единицы из них доставляли столько радости, сколько виски. Затем мы открыли по банке ледяного пива и потягивали его, пока Эрнст выводил нас на обход.

Зачастую водоемы, не имеющие выхода к морю, обладают таинственной индивидуальностью, которой не хватает морю, несмотря на его широкий разлив. Меня всегда восхищали горные озера, а с парочкой я даже был знаком с рождения. Однако же это озеро отличалось от всех мне известных. Во время нашей долгой экскурсии по каждой бухте и заливу у меня впервые не возникло ощущения, что я познаю характер или «лицо» водоема. Скорее, мне казалось, будто мы исследовали очертания огромной маски, великого обмана. Золотисто-голубая вода, безупречная, слепящая пустота неба, бархатно-пышные склоны с бесконечной зеленью леса – все великолепие пестрело едва ли не тошнотворно-ярким, ядовитым оттенком преувеличения, фальши. А под безмятежной гладью меж деревьев мы слышали и ощущали вечно-беспокойную энергию. Судорожное покачивание и смешки воды, жужжание и шелест леса полнили воздух разговорами, и иной раз нам чудились обрывки фраз, всплески плохо различимых ругательств, хохот или грязные, скупые намеки на невыразимое, затаившееся внизу, на дне озера, где гнила потонувшая древесина.

День тянулся час за часом. Мы много пили и все меньше чувствовали опьянение. Воспринимали многое – но ничего не видели. Отвечали друг другу все более сжато, пока, наконец, вовсе не смолкли.

Но только солнце коснулось холмов – мы к тому моменту прошли добрых две трети берега озера, – Эрнста как прорвало:

— Глянь на цвет! Какой яркий! Погляди! И близко на тот, другой, не похож. И все же гадостней дня в жизни не припомню!

— Постой, ты слышал? – спросил я. – Послушай.

Теперь за штурвалом стоял я и сбросил скорость. В отсутствие шума мотора тишину озера прорезал тихий, резкий звук. Затем, синхронно, мы увидели маленькое белое пятнышко примерно в миле от нас – оно неслось к нам с противоположного берега.

Спустя еще пару мгновений я определил причину изначальной странности звука.