Книга Рваные судьбы, страница 125 – Татьяна Николаева

— Да, зато другой случай мама ещё долго вспоминала Шуре, – сказала Рая. – Помнишь историю с яблоками?

— Нет, – Вера напрягла память, – что-то не припоминаю.

— Ты, наверное, тогда ещё маленькая была, и просто забыла. Шуре самой тогда было лет восемь. Помнишь ту громадную яблоню, что росла на соседней улице? Мы всё время паслись возле неё, когда яблоки поспевали. Брали камни и швыряли их в самую гущу. Главное потом, успеть своё яблоко схватить, когда упадёт. Вот Шура наша выбрала булыжник покрупнее да потяжелее, чтобы яблоко самое большое сбить, дождалась своей очереди, да как зашвырнёт его вверх. А сама вместе с остальными, раз – и наклонилась носом в землю, чтобы добычу свою не прозевать. Ждёт, а яблоко всё не падает. Зато каменюка упал, да на голову соседскому малышу лет четырёх. Это же хорошо ещё, что не убила. Но голову развалила. Ребёнок кричит, голова вся в крови. Выбежала его мать, чуть в обморок не упала, когда увидела. А Шурка – за своё ничего, и бежать. Забежала куда-то, и не видел никто. Соседка за малыша своего орущего, да к нам домой, к маме. Кричит, ругается, дитё орёт, кровью обливается. В общем, караул. Если бы Шура тогда попалась маме на глаза, не миновать ей расправы и наказания. А так она вернулась уже к ночи, бледная, перепуганная. Мама к тому времени уже поостыла, и ругать сильно не стала. Какой уже смысл?

Вера смеялась от души. Она как представила себе эту картину, так и покатилась от хохота.

— Да, Шура наша весёлая, – сказала она.

— Иногда даже чересчур, – подтвердила Рая.

— Зато есть, что вспомнить. Разве это не весело?

Вера замолчала. Она вспоминала свою родину. Она видела сейчас Широкую улицу, их узенький переулочек – в детстве он казался большим и просторным. Осенью там всегда стояла огромная лужа. Вера вспомнила их дворик, поросший сливами и яблонями, их дом и милую хатёнку. Вера закрыла глаза и почувствовала запах дома, такой родной и зовущий. Там всегда тепло и уютно. Немного тесновато, но так хорошо, что даже кружится голова. Там всегда ждут, всегда утешат и защитят. Дома всё по-другому, как-то всё по-особенному. И запахи, и звуки, и даже зелень деревьев и травы другая, не такая, как везде, не такая как здесь. И птицы поют иначе, и небо другое, и солнце светит ярче и греет ласковее.

Вера глубоко вздохнула. Тоска сковала грудь, сжала горло.

— Я хочу домой, Рая, – сказала она. – Домой, к маме. И чтоб было, как раньше.

— Как раньше уже не будет, – вздохнула Рая. – Даже если мы когда-нибудь и вернёмся домой. Всё изменилось. Да и где он, наш дом? Может, и нет его, разбомбили вместе с остальными.

— Нет, не говори так, – прервала её Вера. – Я буду думать, что наш дом уцелел, стоит на месте. А в нём мама и Шура, ждут нас.

Рая ничего не ответила. Не хотела спорить.

Сёстры не знали, что Харьков и Чугуев освободили ещё год назад, и что их родной дом чудом уцелел от бомбёжек, в числе нескольких других домов. Основная же часть Осиновки была полностью или частично разрушена. Ведь там, сёстры знали, была передовая линия фронта, бои велись почти без перерывов. Люди, освобождённые вместе с городом, возвращались в свои жилища, или туда, где раньше стояли их дома. Женщины, дети и старики постепенно, сообща, своими силами ремонтировали и отстраивали заново дома, чтоб было, куда вернуться с войны их уцелевшим мужьям, отцам, братьям и сёстрам.