Книга Большая птица не плачет, страница 95 – Татьяна Николаева

Парвати обхватила колени под струящейся изумрудной накидкой, посмотрела вдаль, задумчиво улыбаясь. В темноте ее глубокие черные глаза поблескивали, как звезды, и, несмотря на то, что он сорвался и нагрубил, она на это будто совсем не обратила внимания, и охотник устыдился: ведь он старше, а значит, должен быть мудрее — но по всему пока что выходило наоборот.

— Прости, — смущенно добавил он, помолчав, и прикоснулся к краю накидки. — Я не то имел в виду.

— Я знаю, — легко улыбнулась Парвати и встала, мягкая теплая ткань выскользнула из-под его руки, и пальцы скользнули в пустоте. — Тебе больно. Больно терять то, о чем ты думал и мечтал столько лет.

Мирген не ответил, а она тихо исчезла в доме.

Ночью он не спал. Спрятался за большими камнями и лежал в траве, подложив руки под голову и глядя на звезды. Они здесь сияли по-другому, чем в степи: крупнее, ярче, ближе, их было много, так много, что все небо покрылось алмазной россыпью. Казалось, протяни руку — и достанешь. В детстве мама рассказывала ему, что со звезд смотрят те, кто ушел на небо и не вернулся… В холодном свете небесных драгоценных камней он искал знакомые образы, но не находил. Все звезды казались одинаковыми — значит, он еще не нашел свою.

Лето только недавно отступило, унося с собой пестрый цветочный покров и удушливую жару, как в горах уже выпал первый снег. За ночь посеребрив все вокруг, он лежал на бамбуковых и соломенных крышах домов, на каменных ступенях, на ветвях ягодного деревца во дворе Панга — тонкой, почти невесомой пеленой. Город просыпался медленно, нехотя стряхивая с себя ночную дремоту. Далеко внизу, на нижних террасах, уже задымили очаги, тянуло ароматным рисом и запахом поджаренных лепешек. Снег будто накрыл плотным одеялом весь город, отчего звуки слышались, словно обернутые в мягкую шерсть: глухое постукивание посуды, приглушенные голоса и смех, далекий перезвон колокольчиков на храме, которые ветер раскачивал на загнутых крышах.

Мирген стоял во дворе, зябко спрятав руки в рукава дэгэла и вдыхая холодный воздух, и думал о том, как странно устроен мир. Еще неделю назад он и представить не мог, что будет стоять в этом городе, среди чужих скал, и смотреть на снег, который пахнет чужими травами и чужими очагами. Тогда, в степи, зима приходила иначе: ветрами, пронизывающими до костей, жесткой травой, колющейся сквозь войлок, тревожным воем голодных и замерзших волков по ночам. Здесь же снег был мягким, ветер не свистел, успокоившись в долине. Все казалось другим, незнакомым, но не осталось сил даже на то, чтобы горевать: слишком много навалилось за последние несколько дней. Кусок не лез в горло, но он заставлял себя съесть хотя бы пару лепешек и ложку риса, чтобы не умирать с голоду, и раньше всех сбегал из-за стола. Не хотелось видеть, как их привечают враги, слушать, как смеется и без умолку болтает Парвати, не было сил смотреть на сестру и видеть ее опустевший, безразличный взгляд.

Легка на помине, Айрата тоже вскоре вышла из дома, кутаясь в пуховый платок. Левая щека ее блестела от мази, любезно приготовленной Васантой; ожог все еще оставался заметным, но кожа вокруг него посветлела, перестала стягивать, шрамы постепенно сглаживались, и Айрата теперь реже отворачивалась, когда на нее смотрели. Прислонившись к стене под торчащей сверху бамбуковой кровлей, она поуютнее закуталась в платок и посмотрела вверх. На серое небо смотреть было больно: там, за пышными боками облаков, пряталось солнце, и снежок искрился, кружась в мягком воздухе и осыпаясь на землю серебряными иглами.