Книга Шпион Тамерлана, страница 88 – Андрей Посняков

— Чего?

— В смысле – пока приготовимся.

А народ все прибывал, толпился на берегу, некоторые спускались к реке – боролись друг с другом, со смехом катаясь в снегу, где-то уже пели песни.

— Вовремя мы, – кивая на образовавшийся хоровод, усмехнулся Раничев, посмотрел на коллег. – Ну что, грянем?

— Так они вон уж, поют какую-то…

— И что? А мы переймем! Неужто хороводных не знаете?

— Ну уж ты совсем нас за дурней держишь.

Грянули хороводные, одна за другой, кружащиеся вокруг зажженного костра люди запели громче, слаженней:

Остальные, что стояли поодаль, тут же подхватили:

— На сошечке, на бороночке, – напевало трио скоморохов. – На овсяном колосочке, на пшеничном пирожочке.

В сгустившемся вечерней синью воздухе жарко горел костер, освещая счастливые лица хороводников, весело звучали песни, и оранжевые искры летели до самого неба. Собравшаяся вокруг костра молодежь вела себя довольно прилично – за неимением подсолнечных семечек (Америку-то еще не открыли) грызли каленые орешки, пересмеивались, хлопали в ладоши. Кто-то, вырвавшись из хороводного круга, уже азартно наяривал вприсядку. Мелькали вокруг смеющиеся молодые лица, в широко открытых глазах отражалось оранжевое пламя, вообще все сильно смахивало на дискотеку где-нибудь в колхозном клубе, правда, вот только драк пока не было.

скандировали вокруг.

Скоморохи наигрывали мотив все быстрее, и так же быстрее кружился вокруг костра хоровод, Иван и сам не заметил, как заиграл «Голубые замшевые туфли», оказывается, рок-н-ролл хорошо ложится на гусли, даже легче, чем на обычную гитару. Ну так даешь! Еле слышно напевая «Рок вокруг часов», Раничев отбивал такт ногою, народ вокруг веселился до упаду, в буквальном смысле слова – до упаду: несколько человек, уплясавшись, уже валялись в снегу, лениво отговариваясь от шуток.

Иван и сам получал от всего происходившего такое удовольствие, какого не испытывал уже давно, не то что со времен субботних концертов в угрюмовском кафе «Явосьма», а даже еще и с более ранней эпохи, когда играл вместе с друзьями-балбесами в школьном ВИА. Вот тогда народ заводился так же, как вот сейчас тут, в средневековой Москве! Достаточно было заиграть «Шизгару-Венус» или «Крутится волчок» – и готово дело, пошло-поехало к ужасу дежурных учителей.

Не отрывая пальцев от звенящих струн, Раничев скосил глаза на своих – те тоже завелись, похоже. Селуян наяривал на свирели так, что казалось, скоро задохнется от нехватки воздуха. Не отстающий от него Авдотий Клешня стучал в бубен… как только не стучал! И ладонью, и локтями, и пальцами, и коленом, и, извините за выражение, задом. Веселился от души, короче. Чувствуя, что музыканты пошли вразнос, народ тоже отрывался, будто в последний раз. И все довольно чинно, пристойно, безо всяких там драк, приставаний и прочих ненужных излишеств. Целовались, правда, кое-где за деревьями, но тоже вполне даже пристойно – парни с девушками, а не так, чтобы парень с парнем, а девка – с девкой. В общем – идиллия.

Не заметили, как сгустилась ночь, а над головами зажглись звезды, Раничеву они казались маленькими цветными фонариками, весело подмигивающими в такт музыкальным аккордам. Костер догорал, пламя из желто-оранжевого стало красным, притихло, и вот уже лишь только угли голубовато мерцали на вытоптанном сотнями ног берегу Неглинной. Народ расходился постепенно – и так уже припозднились изрядно. Не забывали, бросали медяхи в предусмотрительно поставленную на снег шапку. Раничев кивал каждому, благодаря. Кто-то из проходивших мимо парней поставил перед утомившимися скоморохами глиняный кувшинец с бражкой. Выпили по очереди, прямо из горла, чувствуя, как входит в разгоряченные музыкой тела ночной холод. Поставив опустевший сосуд на снег, подсчитали деньги. Много… но увы – мелочь. Селуян недовольно крякнул.