Онлайн книга «Меч времен»
|
Корова, ясно, была не Мишина — тысяцкого Якуна. Тощий такой нетель, давно уже забить собирались или продать — вот как раз и сгодилось. Для, так сказать, более правдивого вхождения в образ. По тщательно разработанной Якуном легенде, Михаил — бедный однодворец, пришел вот в Новгород единственную коровенку продать, поскольку с год тому назад сгорели в лихоманке и жена, и чады-домочадцы, а все хозяйство, стало быть, пришло в полное — полнейшее! — разорение. А он, Михаил, оставшись бобылем, взял последнюю коровенку да отправился в город — искать не счастья, а хотя бы пристанища. — Может, в артель какую возьмут, плотником, — жаловался Миша соседям по рынку — таким же, как он, горемыкам, молодым — лет по шестнадцати, парням с похожей судьбою. Один — рыжий светлоглазый Мокша — торговал лично подстреленную в лесу дичь — куропаток и рябчика, второй — чернявый, похожий на грека, Авдей — пытался продать почти что не ношеные лапти. — А вот, налетай, лапоточки лыковые, новые… Рябчика-то с куропатками быстро взяли, а вот на лапоточки не налетали чего-то, может быть, потому что совсем близехонько — через рядок — как раз и торговали лаптями, корзинками, туесами, коробами разными и всяким прочим плетеньем. Правы люди — уж если и покупать лапти, так новые — стоят дешево, снашиваются — месяца за два… ну, это как ходить. Миша, в отличие от босоногих парней, был обут в кожаные постолы с обмотками и высокой оплеткой. Постолы выглядели уж о-очень сильно поношенными, как и вся прочая одежка — зипун, порты, длинная, до колен, рубаха… между прочим, шелковая, но, увы, давно потерявшая и вид, и блеск. В общем, такой вот образ человека, некогда имевшего кое-что, но ныне пришедшего в полный разор. — Говор у тебя цудной, Миша, — еще на рынке заметил Авдей. — Издалече? — Вообще-то — с Заволочья. — Поня-а-атно. Михаил уже, конечно, попривык к Новгороду, но все же, все же смотрел по сторонам, широко раскрыв глаза, что провинциалу с какого-то там Заволочья было вполне даже простительно. Ничего не скажешь, красив город, хоть и мало еще каменных строений — всего несколько храмов да стены детинца на Софийской — а все же, все же… Улицы бревнами — а кое-где — и брусом — мощенные, чистые, усадьбы за частоколами ладные, аккуратные, с высокими домами в два-три этажа, с резным узорочьем, с крышами из серебристой дранки… ох эти крыши… особенно сейчас блестели — ну чистое серебро. Денек-то выпал теплый, не дождливый, но и не ярко-солнечный, а такой, с серебристо-облачным небом, словно бы озаренным неким матовым сиянием, как оклады на древних иконах. Сияние это отражалось в многочисленных озерцах и ручьях, и конечно же — в Волхове, седом батюшке Волхове, без которого — уж всяко — не бысть бы великому граду, не бысть… А зелень вокруг! Прямо здесь, в городе. Яблоневые и вишневые сады, смородина, выгоны — целые луга, прямо здесь, в городе, вот, хоть у многоводного Федоровского ручья — ах, а цветов, цветов сколько! Пушистые — дунь — и нет — одуванчики, розовый вкусный клевер, и все оттенки голубого и синего — васильки, колокольчики, фиалки… да, еще иван-чай — фиолетово-розовый, налитой, душистый, а еще ромашки — девушками на гаданье «любит, не любит, плюнет, поцелует», и желтизна-желтизна — лютики. Красиво… глаз не оторвать прямо. |