Онлайн книга «Орда (Тетралогия)»
|
— Все сказал? — Все. — Давай об остальных! — Об этих сусликах? — Гаарча презрительно сплюнул. — Дай Бог, вспомнить бы, как их зовут. Те двое, плосконосые, что возятся у костра, кажется, Ильган с Цыреном. Из лука стреляют, не знаю как, а бегают быстро. И тоже, между нами говоря, дурни! — Ну, Гаарча, — Баурджин только головой покачал. — У тебя, похоже, все дурни, один ты умник. — Ну, не только я. Видишь во-он того мелкого? — У костра? — Да нет, ближе к берегу — вон он, мясо раскладывает, в овчинном полушубке. Не красавец, конечно — нос узкий, как у курицы, глаза словно плошки. Зовут Гамильдэ-Ичен. Этот от какой-то рабыни родился. Болтун, не приведи Господи, но умён — читать выучился! — Читать?! — Баурджин искренне удивился. — Вот и я говорю! Да ладно — читать, он и писать, говорят, умеет! — И на каком же языке? — По-уйгурски, на каком же ещё-то? Жил у нас в роду один уйгур, пленник. Да ты его помнишь, старый такой старик, два года назад помер… как его… Бонго… Бонго… — Бонго-Дидзо, — вспомнил Баурджин. — Да, был такой, помню. Так он, значит, и научил грамоте Гамильдэ-Ичена? — Он. Так что эта лупоглазая мелочь Гамильдэ-Ичен — у нас единственный грамотей. Кроме Кэзгерула Красный Пояс. — Что? — удивился юноша. — Кэзгерул тоже знает грамоту? — Конечно! — Что-то он не рассказывал. — Скромничает, — Гаарча засмеялся. — Да и, с другой стороны, чем тут хвастать-то? Ну, знает какие-то закорючки, ну, умеет их прочитать — и что с того? В жизни-то вовсе не это надобно! А вот тут Гаарча был полностью прав. В жизни столь захолустного рода, как род старого Олонга, от грамотеев и в самом деле прок был небольшой, точнее говоря, его вообще не было. — К тому ж он труслив, этот Гамильдэ-Ичен. Боится крови. Ага, кто бы говорил! Вы-то известные храбрецы с Хуридэном. Вслух Баурджин этого не сказал, просто подумал. Махнул рукой: — Хватит про грамотея. Про остальных рассказывай. — Про остальных… — послушно кивнув, Гаарча озадаченно почесал подбородок. — Не знаю даже, что про них и говорить-то. Прям и совсем нечего сказать, клянусь Христородицей! Ничем не примечательны эти парни. — Ладно, — устало махнул рукой Баурджин. — После разберусь. Иди работай. Стряхнув с себя снег, молодой командир направился к озеру. Небо уже сделалось тёмно-голубым, красивым, с бледно-серебристыми искорками звёзд. Над дальними сопками разливался сверкающим пламенем оранжевый закат, и последние лучи солнца ласково поглаживали небо. — Гамильдэ-Ичен, — останавливаясь, тихо промолвил юноша. Деловито раскладывавший на снегу мясо парнишка немедленно обернулся и хлопнул глазами — и в самом деле, круглыми, серо-голубыми, большими, живо напомнившими Дубову русских красавиц. Не русской ли была мать этого паренька? — Да, господин? — Гамильдэ-Ичен шмыгнул носом. — Долго тебе ещё? — Баурджин кивнул на мясо. — До темноты думаю успеть, господин. Или надо быстрее? — Не торопись. Ты хорошо знаешь всех наших? Ну, из нашего десятка? — Думаю, что достаточно хорошо, господин. Эх, как резало слух это — «господин»! Так и хотелось, сказать, чтоб парень говорил «товарищ сержант». — Вот что, — Баурджин благосклонно кивнул. — Расскажи-ка мне обо всех. Но не все подряд, а только хорошее. — Хорошее?! — Гамильдэ-Ичен улыбнулся так ясно и радостно, что и Баурджин невольно растянул губы. — Да, они все хорошие люди. Вот взять хотя бы Кооршака с Юмалом. Оба такие здоровенные, но очень уважительные к старшим, а к малышам — добрые. А какие они охотники! Я, конечно, над ними иногда подшучиваю, может быть, даже обидно, но они только смеются — добрые! |