Книга Воевода заморских земель, страница 71 – Андрей Посняков

Кривдяй вздрогнул, поклонился с фальшивой улыбкой:

— И тебе здравствовать, уважаемый.

Узкое лицо корчмаря походило в этот момент на хитрую лисью морду. Темный, аккуратно подстриженный, Кривдяй мог бы показаться на первый взгляд вполне симпатичным и веселым — если б не глаза, лживые, как у койота. Да и вид — какой-то прилизанный, скользкий. К тому ж, скуп изрядно — кафтанишко, вон, из наидешевейшего сукна надел, а ведь богат, собака, богат!

Поставив перед гостем большую кружку октли, Кривдяй немного поговорил ни о чем, пожаловался на жизнь и, сославшись на дела, вышел во внутренний дворик.

— Ну что, дядька Матоня? — появился со двора Олелька, уже изрядно навеселе.

— Ты где успел? — удивился Матоня.

Олелька — еще более румяный, чем обычно — ухмыльнулся:

— С купчишкой местным познакомился, как зовут, не запомнил, имя больно трудное. Толстый такой, пучеглазенький. Как узнал, что я с корабля — ровно лучшего друга встретил, бражкой угостил, да все выпытывал: что за корабли да далеко ли плавают.

— Он что ж, купчина твой, русский знает?

— Слуга его знает, мальчишка, проводник ихний. Через него и общались. Душевный человек этот толстяк, жаль, имя его не помню.

— А мальчишка, говоришь, русский знает?..

Олелько кивнул. Матоня надолго задумался, что-то прикидывая в уме и шевеля губами…

Стемнело очень быстро, как всегда в тропиках. В корчме — и в зале, и во дворе, возле очага, зажгли светильники. Впрочем, сейчас в них не было особой надобности — над крышами посада висела огромная, в полнеба, луна, заливая все вокруг золотым, каким-то звеняще-металлическим светом.

Зазвонили к вечерне. В церкви Михаила Архангела — басовито, гудяще, в окраинных храмах иначе: в церкви Фрола и Лавра, что почти рядом с корчмой — чуть тише, но тоже басом, а в дальней церквушке Николая Угодника — нежным малиновым звоном. Классный был звон — даже из соседнего Масатлана приходили послушать.

Православные — индейцы и русские — потянулись к храмам. Шли пешком, степенно — лошадей не было — лишь некоторых слуги несли в носилках. Немного протрезвевший Олелька встал было — шатнуло — махнул рукой — а, обойдусь на этот раз без вечерни. Глянул вокруг: дядька Матоня за мальчишкой-проводником присмотреть зачем-то просил, а сам-то вон, глушит с хозяином бражку. А где проводник? А и нет! И куда ж делся? Для дел торговых вроде поздно уже. Эх, пропустил! Дядька Матоня завтра ругаться будет — вот, скажет, пропойца. А выйду-ка на улицу — может, и нагоню еще.

Подтянув порты, Олелька Гнус накинул на плечи кафтан и быстрым шагом направился со двора.

На улице было людно — люди шли молиться. И русские, и индейцы, всех возрастов — попробуй тут разыщи молодого индейца, все тут на одно лицо. Пока высматривал — пару раз возвращался — нет, не тот, у того на левой руке татуировка — зигзаги с линиями. Забегался, как собака, употел даже — похмелье выходило крупными солеными каплями. Так ведь и опоздал к вечерне. Подошел к церкви — уже началась служба, сел невдалече на лавочку под раскидистым деревом. Сейчас бы пива, а еще лучше забористого перевару, от которого гудит на утро башка, ровно пустая бадья под ударами увесистой палки…

Оба! Тут вдруг Олелька Гнус наконец увидел индейца! Того самого мальчишку-проводника, татуировка на его левой руке была хорошо заметна в желтом свете луны. Мальчишка тревожно оглядывался — неужто чего заподозрил? Осмотрелся, отошел подальше, за кусты, в тень храма.