Книга Час новгородской славы, страница 98 – Андрей Посняков

Посмотрел, порыскал… Все, что увидел, подробненько описал в докладе.

«Великого Новгорода посаднику, боярину Олегу Иванычу Завойскому пишет Олександр с Ладожской верфи.

Июня шестого дня приключилась у нас гроза великая, и от той грозы две каравеллы сгорели полностью и одна наполовину. Остальное потушили.

Утром осмотрел все со тщательностью. Нашел: ведерко обгорелое со смолою опрокинуто в трех с половиной шагах от остова судна; мешок, большой, мокрый — за камнем, в кустах; от сторожки в двух десятках шагах, ближе к лесу. Следов человечьих или звериных не обнаружил, потому как ливень, зараза. Ведерко рабочие признали — их ведерко, там и оставили с вечера, на верфях, у них таких ведер много. Мешку же хозяина не нашлось. Более ничего обнаружено не было.

Мыслю — от молнии корабли сгорели.

Писано июня седьмого дня, сразу после пожара. В чем заверено собственноручно.

Старший дьяк Гордиев Олександр».

Прочитал письмо Олег Иваныч. От молнии? Бывает. И довольно часто. Правда, как-то уж слишком часто. Второй случай за месяц. Надо поставить в известность Совет Господ, пусть решают. Впрочем, можно и самому съездить, проветриться. Никаких неотложных дел в городе нет: московская агентура выловлена, цены на хлеб ограничены, литовское посольство пока не вернулось. Застряли в Пскове. Ну, пусть договариваются.

…Он приехал на верфь в середине июня. По-прежнему стояла жара, которую смягчал лишь налетавший с озера ветер. По голубому, выгоревшему на солнце, небу лениво ползли тонкие белесые облака.

Посланная ладожским посадником вместительная лодка с тремя парами весел мягко ткнулась носом в пологий песчаный берег. Олег Иваныч соскочил на песок, за ним выпрыгнула охрана. В Ладогу-то приехал с солидным экскортом — по должности положено. А сюда взял двоих. Чего зря светиться?

Вот и острожек. Высокий заостренный тын. Крытые дранкой избы. С верфи — стук топоров и ругань. Порывы ветра лениво покачивали распахнутые настежь ворота. В самой большой избе кто-то громко ругался. Причем явно не по-русски.

Олег Иваныч взбежал на крыльцо, толкнул дверь.

Приглашенный иностранный специалист португалец Жоакин Марейра шастал по чисто выметенной горнице из угла в угол и раздраженно плевался, держа в руках какую-то бумагу. На столе, на лавках, на сундуках и скамьях — повсюду разбросаны чертежи и инструменты.

Увидев вошедшего, Жоакин удивленно похлопал глазами и… распахнул объятия.

— Рад! Рад! — с сильным акцентом, но по-русски. Крикнул куда-то в смежную горницу: — Льешка, хей, Льешка! Давай вина!

Жоакинов слуга, Лешка, тут же сбегал в погреб и вернулся с большой глиняной крицей:

— На здоровье, Федор Михалыч. Холодненькое!

Олег Иваныч хмыкнул:

— Ишь, как тебя тут кличут, по Достоевскому. А почему Федор Михалыч?

— Не знаю. Загадочный русский душа…

По словам Жоакина, Олексаха с утра куда-то отправился, но к обеду обещал быть. Он и пришел, как сказал, к обеду. Олег Иваныч едва успел искупаться — смыть дорожный пот. Блаженствовал теперь в тени, на завалинке, с большой кружкой рейнского.

Жоакин ушел на верфь, оставив на столе бумагу, из-за которой ругался. То было письменное заявление, написанное третьего дня двумя немецкими инженерами, недавно приехавшими, между прочим. Заявление об уходе. Гамбуржцы Герхард Краузе и Клаус Венцель сообщали, что не имеют больше желания работать у герра Жоакина, так как их не очень устраивают условия труда.