Онлайн книга «Час новгородской славы»
|
Тяжело дыша, вбежал на ступеньки посланец — молодой парень, из Олексахиных: — Беда, батюшка! Макарьев Кирилл помирает, тысяцкий наш! — Как помирает? Еще вчера изрядно здоров был! — А с ночи все хуже. Олег Иваныч обернулся к слугам: — Коня! Опоясался мечом, вскочил в седло. Едем! По пути — тысяцкий жил на Торговой стороне, на Рогатице, — уже на мосту обогнали возок владыки. — Что с Кириллом? — высунулся на ходу Феофил. — Сам не знаю, отче! Еще вчера здрав был… Вот и Торг, вот и улица Ильина — прямо от моста идет, недавно дубовыми плашками замощенная. Скорее! У церкви Георгия свернули налево по Пробойной. Ивановская. Лубяница. Буяна. Вот и Рогатица наконец. Усадьба тысяцкого. Тын из сосновых бревен, высокий, черный. Распахнутые ворота. — Сюда, господине! Взбежал по ступенькам крыльца Олег Иваныч, расталкивая столпившихся слуг, бросился в опочивальню. И, не доходя до устланного волчьими шкурами ложа, понял, что опоздал. Кирилл Макарьев, его старый друг и тысяцкий Великого Новгорода, лежал лицом вверх, уставив широко раскрытые невидящие глаза в потолочные балки. На груди рыдала жена. Среди слуг, скорбно поджав губы, шарился Олексаха, занимаясь своими прямыми обязанностями — выспрашивал. Не видал ли, не слыхал ли кто-нибудь чего-нибудь такого этакого? Олег Иваныч кивнул Олексахе. В беседы вмешиваться не стал, видел — верно действует Олексаха, как учили. Вышел во двор, пропустил к плачущей жене только что подъехавшего Феофила, кликнул охрану да поскакал на Славенский. Там, в конце улицы Варецкой, у самой башни, скромно и неприглядно жил один человек, очень нужный сейчас не только лично Олегу Иванычу, но и всей новгородской республике. Звали человека Геронтий, Герозиус-лекарь. Олег Иваныч стукнул в ворота: — Вставай, поднимайся, господине Геронтий! Геронтий откликнулся сразу, будто и не спал вовсе. Распахнул дверь, пригласил в дом, даже вина предложил, удивления ничем не выказав. Олег Иваныч вина хлебнул с удовольствием. Подогретое рейнское, с корицей и пряностями. Осмотрелся. Давненько не бывал у Геронтия. Дом двухэтажный, по европейским меркам скроен. На втором этаже — жилье. Внизу, где сейчас сидели, — нечто вроде приемной или кабинета. Стол, две широкие лавки для осмотра пациентов, в углу тоже стол — большой, обитый тонкой сталью — ясно, для чего. По стенам — пахучие травы, гравюра с изображением Смерти, полки. На полках разноцветные склянки, кувшины, книги. Даже скалился человеческий череп! В Москве сожгли б давно Геронтия за подобные полочки. — Макарьев Кирилл умер, — сказал Олег Иваныч. — Полагаю, отравлен. Может быть, даже сегодня на пиру кто чего подсыпал. Геронтий понимающе ответил в тон: — Полагаю, мне вскрытие делать, да тайно. — Верно мыслишь. Жену его и детей на время Софья заговорит, слуг — Олексаха. Ну, а ты в это время… Только быстро. Жарко все-таки. — Понимаю. Едем? Олег Иваныч, выйдя на улицу, подозвал одного из охранников: — Поскачешь на Прусскую, к боярыне Софье. Объяснишь все. Скажешь, пусть немедленно приезжает. Чай, подруги они со вдовой-то. Ближе к обеду Олег Иваныч заглянул в горницу, где уже в дубовом гробу лежал усопший. Тяжело пахло кровью. Знакомый запах, еще по работе в Петроградском РОВД. Только там в морге холодно, и патологоанатомы веселые анекдоты рассказывают. А здесь жара и тихо. В уголке Геронтий отмывал от крови в тазу принесенные с собой инструменты. |