Книга Курс на СССР: Переписать жизнь заново!, страница 80 – Андрей Посняков, Тим Волков

* * *

Весь оставшийся и следующий дни превратились в бесконечный марафон. Ходил на работу, а после неё метался между механическим заводом, где Гребенюк числился практикантом, райкомом комсомола и нашим ЖЭКом, собирая характеристики. Уговаривал, объяснял, умолял, едва не слезу пускал. Было очень сложно, но я не сдавался. Мастер на заводе, услышав о «спекуляции», хотел вырвать из печатной машинки уже почти готовую характеристику, но я сумел его уговорить, намекнув, что хорошая характеристика нужна не только Сергею, но и поможет избежать громкого скандала, который ляжет тенью на весь коллектив. В райкоме комсомола долго качали головой, гоняли меня по кабинетам, но в итоге выдали какую-то безликую бумажку, где не хвалили, но и не ругали. Соседи, напуганные милицией, подписывались под ходатайством неохотно, но тетя Вера обошла всех с пирогом с капустой, и сбор подписей был завершен.

Сложнее всего было получить список потерпевших. Пришлось пойти на хитрость и даже обман. Давать адреса потерпевших следователь не имел права. Я попросил воды, мол, плохо себя чувствую, а сам, пока он отвернулся к стоящему на подоконнике графину, подглядел нужную запись.

Снова повезло. Заявлений от потерпевших оказалось всего два. От студента-первокурсника из музучилища и некоего гражданина Петрова. Со студентом всё оказалось просто. Получив назад свои деньги тут же написал расписку об отсутствии претензий.

С гражданином Петровым, проживающим в старом центре в одном из дореволюционных домов с высокими потолками и запутанными дворами-колодцами, сразу договориться не удалось.

Мужчина лет тридцати с лишним, в очках с толстыми линзами, в потертом домашнем халате поверх тельняшки, узнав о причине моего появления на пороге его квартиры, довольно осклабился и принял нахальный вид.

— А-а-а! — его лицо исказилось гримасой крайнего раздражения. — Защищаешь жулика! Вместо «The Final Cut» он мне всучил какой-то цыганский хор! Я ему тридцать рублей отдал! Тридцать!

— Я понимаю ваше возмущение, — начал я осторожно. — Мы готовы полностью компенсировать вам ущерб. Вот, тридцать рублей.

Я протянул ему деньги. Он взял купюры, повертел в руках, но не убрал. Его взгляд стал алчным и хитрым.

— И это всё? — спросил он, развернув купюры веером. — А моральный ущерб? Я ждал этот альбом несколько месяцев! Мне знакомый из Прибалтики должен был привезти, но не сложилось. А тут шанс… и такое разочарование! Я не только деньги потерял, я веру в людей потерял!

Я почувствовал, что дело пахнет керосином.

— Что вы предлагаете? — спросил я, стараясь сохранять спокойствие.

Петров огляделся по сторонам, словно опасаясь, что нас услышат, и отступил вглубь квартиры, жестом приглашая меня войти. В комнате одуряюще воняло горячим паяльником и старой бумагой, царил бардак из книг, радиодеталей и стопок пластинок у патефона.

— Ущерб тридцать рублей, это раз, — начал он, загибая пальцы. — Моральная компенсация… пусть будет двадцать. Итого, пятьдесят рублей.

У меня перехватило дыхание. Пятьдесят рублей — огромные деньги. Половина средней месячной зарплаты.

— И самое главное, — он многозначительно поднял палец. — Я хочу ту самую пластинку. Настоящую. «The Final Cut» Pink Floyd. Чтобы у меня было доказательство, что справедливость восторжествовала.