Книга Курс на СССР: Переписать жизнь заново!, страница 30 – Андрей Посняков, Тим Волков

— Ну, он самый! Ну, давай, не ломайся! Сам же сказал, что устал. Вот и отдохнешь. Там знаешь, как классно!

Он хлопнул меня по плечу, и я, сам не знаю почему, кивнул. Может, из любопытства.

— Ладно, — выдохнул я. — Веди.

— Вот это по-нашему! — Серега ухмыльнулся шире и махнул рукой. — Пойдем, только не по проспекту, а то менты прицепятся. Через подворотни, тут короче.

Мы свернули в узкий переулок и двинули по подворотням, о которых даже я, местный житель, не знал. Серега шел впереди, насвистывая что-то из «Машины времени», а я плелся следом, чувствуя, как усталость сменяется странным предчувствием. «Квартирник, говоришь? Посмотрим, что за концерт.»

Пробираться пришлось долго, причём через такие места, что казалось, будто мы идем на явку к шпиону. Вышли к обшарпанной пятиэтажке с облупленной штукатуркой и разбитыми стеклами в подъезде. Лестница пахла сыростью и чем-то кислым, перила липли к рукам, а стены были исписаны мелом и углем бессмертной классикой типа «Коля + Света = любовь» и прочей подъездной лирикой. Серега уверенно топал впереди, будто знал каждый закуток этого дома. На третьем этаже он остановился у двери, обитой дерматином, из-за которой доносились приглушенные голоса, смех и звон гитар.

— Пришли, — ухмыльнулся он и постучал условным ритмом: два коротких, один длинный.

Дверь приоткрылась, в щели показалось лицо парня с длинными патлами и сигаретой в зубах.

— Гребенюк, ты? — парень оглядел нас, прищурился. — А это кто?

— Мой кореш, Санька, — Серега хлопнул меня по плечу. — Не бойся, свой. За двоих плачу, без вопросов.

Он сунул парню пару мятых рублевок, тот кивнул и открыл дверь шире. Запах табака, пота и дешевого пива ударил в нос. Мы вошли в коридор, и я сразу понял — это не просто квартира, это какой-то муравейник. Народ толпился с самого порога: парни в джинсах-клеш и рубашках с закатанными рукавами, девчонки в цветастых платьях и с начесами, кто-то с бутылкой «Жигулевского» в руке, кто-то с самокруткой. Пол был замусорен окурками, на вешалке висела куча курток, а на подоконнике валялась чья-то пустая авоська, из которой торчала смятая пачка «Космоса» и стояла целая батарея бутылок из-под дешевого портвейна. Стены, некогда белые, пожелтели от дыма, а обои в углу отклеились, обнажая серый бетон. Где-то в глубине квартиры гудела магнитофонная запись, но ее заглушали голоса и смех.

— Похоже, полный аншлаг, — пробормотал я, протискиваясь за Серегой сквозь толпу. Кто-то толкнул меня локтем, кто-то хихикнул, проливая пиво на пол. Коридор был узкий, как горлышко бутылки, и я чувствовал себя рыбой, плывущей против течения.

Мы пробрались в зал — комнатушку метров пятнадцать, где народу было еще больше. Люди сидели чуть ли не на головах друг у друга. Но никто не возмущался. Все с молчаливым трепетом смотрели на худощавого парня лет двадцати пяти, с длинными волосами, стянутыми в тугой хвост, и в потрепанной клетчатой рубашке. Он сидел посреди зала, на табурете и пел низким, чуть хрипловатым голосом, на концовке каждой фразы чуть подвывая. Пел про серые стены за окном и огоньки маяка.

Серега протолкнул меня ближе к центру, где было чуть свободнее. Он ухмылялся, явно в своей стихии, и шепнул:

— Ну, как тебе? Это не твой «Круиз» на пласте, тут живой дух! Смотри, вон там Ленка, — он кивнул на девчонку с косичкой, которая подпевала, закрыв глаза. — Она всегда тут. Подруга Весны. А вон тот, с бородой, поэт, говорят, подпольный. Смотри, как портвейн хлещет? Стаканами!