Книга Кондотьер, страница 427 – Андрей Посняков

Он, он, Арцымагнус проклятый, еще года два назад нажаловался самому царю, что, мол, воевода Василий Умной-Колычев, в Ливонии войском командуя, кровавые расправы чинит, тем самым местное население против государя настраивая! Схватили тогда, привезли в Москву, едва не казнили. Простил тогда государь, в Коломну воеводой отправил. В прошлом же лете опять едва не казнил!

Вспомнил вдруг боярин, как сидел прошлолетось в этой вот башне, в подвале, как уснул, канул в забытье – и собственную смерть, казнь свою увидел! Не на колу, слава Богу – на плахе. Но и то приятного мало.

Проснулся тогда боярин в холодном поту, вскочил со старой соломы… и тут узрел дьявола! Огроменный, в плаще длинном, черном, во лбу – звезда синим огнем горит! Бросился Василий крестовое знаменье класть да творить молитву – и сгинул дьявол, пропал, один лишь зеленоватый туман после себя оставил.

Узник же к тюремщикам своим кинулся, воззвал… Пришли тюремщики – не те, что поначалу были, другие. И так удивились, на боярина глядя, словно б он из мертвых восстал! Вывели Василия на улицу – а там снег уже, зима! С полгода как единый миг пролетело. Одно хорошо, к тому времени простил уже его государь. И вновь на пост важный назначил! При себе держал, знамение в непонятном сем случае усмотрев. Одна ж из северных колдуний, старуха-лопарка, что при царе была, сказала, мол, не свою жизнь ты, боярин Василий нынче ведешь. Нет тебя – мертвый.

Ох, страсти Господни! Перекрестившись на Архангельский собор, боярин Умной-Колычев подошел поближе к оконцу – низенькому, в траве, – прислушался. Чтой-то там, в подвале, аспиды Васькины творят?

Растянули красавицу Марьюшку прямо на грязном ложе. Двое за руки держали, третий – Колька Косой Упырь – на ноги уселся да смотрел, аки пес, преданно. Васька же Хвощ, расстрига чертов, княжну раздевать начал. Не торопясь, глумливо, с присказками-прибаутками мерзкими.

— А ну-ка, поглядим, что у нас там, под платьем да под рубашкою? Опа! Никак грудь! Ну-ко, ну-ко… Колька, хошь пошшупать? А чего ж не пошшупать? Запросто!

Сказал и хвать ручищей за голую девичью грудь. Так сдавил, что у Машеньки слезы из глаз потекли. Дернулась девчонка, заругалась самыми последними словами. Орясинами всех обозвала, а Кольку – так еще и дундуком.

Колька обиделся, кулачище сжал.

— А ну, охолонь! – помня боярское указанье, резко приказал Хвощ. – Охолонь, кому говорю! Или захотел на кол?

— Да я уж ее не ударю, гы, – здоровяк ухмыльнулся и одним махом сорвал с узницы остатки одежды. – Токмо пощекочу, гы…

И стал, черт такой, щекотать девку за все срамные места. А та вновь задергалась, выгнулась, глазищами заблистала… Ну, что сказать – парни-то кругом не железные, чай! Как тут устоишь, когда во власти твоей такой вот кусок аппетитный?

— А давай-ко ее, Васенька… – тут же и предложил Упырь. – Все одно уж не дева. Не убудет, чай.

Пожевал губищами Хвощ, погладил нагой живот узницы, распалился…

— А давай! Токмо чур по старшинству, и язм – первый.

— Да кто ж, Васенька, против-то? Кто? А ну-т-ко, парни, держите ее.

Никого не стесняясь, скинул расстрига порты.

— Не надо держать, больно мне, – подала голос Маша. Спокойно так сказала, без ругани, без вредности всякой. – Я ж и так вся ваша. Так хоть сладкость испытаю… Ну, не держите же, говорю!