Книга Земский докторъ. Том 9. Падение, страница 49 – Андрей Посняков, Тим Волков

Выйдя на морозный воздух, я глубоко вдохнул. Казалось, дело сделано. Осталось лишь пустить слух в нужные уши, найти покупателя среди петроградских спекулянтов или, через агентуру, за границу. Лаврентий уже потирал руки, строя планы.

Моё сердце, предчувствуя беду, в тот день ныло особенно сильно.

Аркадий Егорович замолчал, выдохшись. Его лицо, освещённое тусклым светом из коридора, было покрыто испариной. Рассказ явно отнял силы. Иван Павлович сидел на табурете у койки, не перебивая, слушая этот поток стыда, страха и отчаяния. Врач в нём отмечал нарастающую тахикардию, одышку пациента — стресс от воспоминаний был колоссальным. Но прерывать нельзя было. Это исповедь, и её нужно было выслушать до конца.

Доктор молча поднялся, налил из графина в гранёный стакан воды, осторожно приподнял голову Зарудного и поднёс к его пересохшим губам.

— Пейте маленькими глотками. Не спешите.

Пациент послушно сделал несколько глотков, потом откинулся на подушку, закрыв глаза. Его дыхание постепенно выравнивалось.

— И что дальше? — тихо спросил Иван Павлович, ставя стакан на тумбочку. Его голос был лишён осуждения, лишь спокойное, профессиональное внимание. — Вы написали письмо?

Аркадий Егорович медленно кивнул, не открывая глаз, будто стыдясь смотреть на своего спасителя.

— Написал, — прошептал он. — Под диктовку…

Он снова закрыл глаза, и его лицо исказила гримаса боли — уже не столько физической, сколько душевной.

— Если хотите, то мы можем… — начал Иван Павлович, но Аркадий Егорович закачал головой.

— Нет. Мне нужно рассказать. Слушайте… и не перебивайте… пожалуйста…

* * *

…Лаврентий не оставлял меня в покое. «Пиши, Аркаша, пиши! — шипел он, суя мне в руки перо. — Нужен человек с деньгами и без лишних вопросов. Ты же помнишь Оболенского? Сергея Владимировича? Он идеально подойдет. Человек из прошлого, с деньгами, и главное — марки для него как воздух. Пиши, что есть редкая вещица, что хочешь предложить именно ему, старому знакомцу».

Я взял перо. Бумага лежала передо мной белая и чистая, а мне казалось, будто я собираюсь марать её собственной кровью. Как начать? «Многоуважаемый Сергей Владимирович…» Каждая буква давалась с трудом. Я вспоминал его — Сергея Владимировича Оболенского. Тихий, всегда учтивый господин с седыми волосами и внимательными глазами. Мы сидели с ним когда-то в его кабинете, заставленном альбомами, и он показывал мне свою гордость — «Голубой Маврикий». Не для хвастовства, а как делятся самым сокровенным. А я сейчас… я собирался подсунуть ему грубую подделку, выдав за раритет. Использовать его доверие, его страсть, чтобы выманить деньги. Меня тошнило от самой мысли.

Но Лаврентий стоял за спиной. Я чувствовал его взгляд на затылке, как прицел. Уж не знаю что со мной стало в тот момент. Он словно гипнозом меня одурманил. И я написал. Уклончиво, осторожно, как учили: «…вещица, которая может представлять интерес… исключительная редкость… служебная марка… мизерный, практически уничтоженный тираж…» Каждое слово было ложью. Каждая фраза — предательством. Я писал о «конфиденциальности» и «понимающем взгляде истинного ценителя», а сам чувствовал себя последним негодяем.

Письмо отправили через какого-то вертлявого тихоню, бывшего лакея Оболенского. Дни ожидания стали для меня пыткой. Я не мог есть, не мог спать. Сердце колотилось неровно, боль за грудиной стала моим постоянным спутником. Я то надеялся, что он не ответит, что проигнорирует, то впадал в ужас от мысли, что он уже всё понял и пошёл с этим письмом прямиком в ЧК.