Онлайн книга «Санитарный поезд»
|
— Обычная стандартная операция, — отмахнулся Иван Павлович. «А вот с завьяловскими методами лечения надо что-то решать», — про себя подумал он. — Ну все, отдыхай, не буду мешать. Иван Павлович направился в тамбур — хотелось подышать свежим воздухом, после стонов и криков больных в лазарете раскалывалась голова. Ёжась в халате — идти за шинелью не хотелось, — он встал у окна. Поезд покачивался на стрелках, за стеклом мелькали тёмные поля, подсвеченные редкими фонарями разъездов. Холодный пахнущий углем ветер врывался в щели. Иван Палыч достал кулон. Маленький, золотой, в форме сердечка, с тонкой гравировкой цветка на крышке. Открыл его: внутри, под стеклом, была фотография Анны. Эх, Аннушка… Доктор провёл пальцем по кулону, словно мог коснуться её через этот металл. Вроде не так много времени и прошло, а уже скучает. За спиной скрипнула дверь. Иван Палыч обернулся. В тамбур вошёл санитар — невысокий, худощавый, с рыжими вихрами, торчащими из-под шапки. Лицо его, усыпанное веснушками, было печальным, а глаза, зелёные, как болотные огоньки, смотрели куда-то в пол. — Не помещаю? — спросил он, доставая пачку сигарет. — Курите. Паренек закурил. — Вы новенький, да? Который Косте ногу спас? Петров, кажется? — Иван Палыч, — представился доктор. — А я Фёдор Прокофьич Сверчок, санитар. — Сверчок? — переспросил Иван Палыч, и тут же отругал себя — не тактично получилось. — Прозвище такое, — спокойно ответил тот, выдыхая клубы сизого дыма. — Прилипло за любовь к музыке — петь люблю с детства. Я сам то детдомовский, ни бати, ни маменьки не знаю. Подкинули меня. А нянька как нашла, говорит — поет кто-то. Пришла к дверям — а там я в пеленку завернутый лежу и плачу, да звонко так, переливно, что пою. А она говорит, что за сверчок тут появился? Вот в государственном доме мне и дали фамилию такую — записать то как-то же нужно в документ. Иван Палыч кивнул. Вновь глянул на фото Анны. — Господин доктор, — пробормотал Сверчок. — Никак не спится? Вроде после смены вы, а тут стоите. У нас врачи, едва смена заканчивается, все на боковую! И тут же храпят! — Верно, не спиться. Иван Палыч спрятал кулон в карман, но Фёдор, заметив блеск, кивнул на руку доктора. — Это что у вас? Медный, поди, кулончик? От милой небось? Доктор покачал головой, невольно улыбнувшись. — Золотой, Фёдор Прокофьич. От… близкого человека. Память. Сверчок снова вздохнул, потирая шею. — Память — оно хорошо. А у меня вот ничего не осталось. Был крестик серебряный единственный — вроде как мать когда подкинула в люльку положила, на счастье. И того нет теперь. Всё проиграл. — Он замялся, глядя в пол. — Мишке Бублику, будь он неладен. Иван Палыч нахмурился. — Как проиграл? В карты, что ли? Фёдор кивнул, голос его дрогнул. — В карты, господин доктор. Мишка, крыса эта, уговорил: «На спички, Федька, на интерес». А потом — на деньги. Я сперва выиграл чуток, а он, гад, подтасовал, видать. Всё жалованье спустил, да ещё в долг залез. Двадцать рублей должен! Где взять — ума не приложу. А Мишка грозит: не отдашь — Глушакову доложит, что я казённые бинты воровал. А я не воровал, клянусь! Иван Палыч хмыкнул. — Что же ты, Федор, меры в игре не знаешь что ли? И что теперь думаешь делать? Сверчок пожал плечами, глаза заблестели. |