Книга Новая жизнь, страница 40 – Андрей Посняков, Тим Волков

Артём помнил уроки истории. Помнил так же к чему это приведет и сразу же нахмурился. Анна словно бы не расстроилась, а разозлилась. Артем краем глаза увидел, как ее кулачки сжались.

— А что ещё говорят, Фома Егорыч? — спросила девушка. — Про бунты что слышно?

Фома кивнул.

— В Липках, в соседнем селе, мужики амбар помещичий разнесли, — прошептал он. — Жандармы троих в кутузку забрали. А у нас… ежели Субботин так дальше будет, и у нас рванёт. Вот такие дела!

— Спасибо, Фома Егорыч, — сказала Анна, коснувшись плеча старика. — Идите, но не трепите языком. Паника нам не нужна.

Фома кивнул, нахлобучил шапку и побрёл дальше, волоча мешок. После его ухода повисла тягучая пауза, и Артем почувствовал, что даже если начнет сейчас говорить о чем-то отвлеченном, пустяковом, то былой легкости в их разговоре все равно не вернет.

— Иван Палыч, — робко сказала Анна, она тоже почувствовала это. — Если вы заняты, то я и сама могу дойти. Тут недалеко уже осталось.

— Я все равно провожу, — настоял Артем. И вдруг произнес: — Беда идет.

— Это не просто беда, что Фома рассказал, — покачала головой девушка. — Это несправедливость. Пока мужики на фронте кровь льют, такие, как Субботин, их семьи в кабалу загоняют. Зерно скупают, чтобы голодом народ душить. Разве для того крестьянин пашет, чтобы кулак его труд в амбары прятал? Земля должна быть для всех, а не для тех, у кого кошель толще.

Артём посмотрел на неё, удивлённый горячностью. Было видно, что тема ее волнует и тревожит душу.

Но слова девушки звучали не как простое возмущение. Артему почему-то подумалось, что она словно повторяет какой-то отточенный призыв, будто она не раз уже это говорила ранее.

Вспомнился неприятный разговор с Гробовским, когда он ездил в город. Неспроста он просит приглядеть за Анной.

— Вы правы, Анна Львовна, — кивнул Артем, стараясь подобрать нужные слова. — Субботин… он власть над селом берёт. Но что делать? Народ ропщет, а староста молчит. Жандармы, если что, на его стороне будут.

Анна сжала губы, её взгляд стал колким, но она быстро отвела глаза, будто боясь сказать лишнее. Она поправила платок и заговорила тише, но с той же страстью.

— Народ не вечно будет молчать, Иван Палыч, — сказала она. — Крестьяне пашут, сеют, а плоды их труда в чужие руки уходят. Это не по-божески, не по-человечески. Если земля и хлеб будут общими, если каждый получит по труду своему, тогда и Субботиных не станет. Надо только, чтобы люди поняли — сила в них самих, в их единстве.

— Осторожнее с такими речами, Анна Львовна, — мягко и совсем тихо сказал Артем, бросив взгляд по сторонам. Улица была пуста, но стены в деревне имели уши. — Субботин не дурак, а становой тем более. Если услышат, что вы про «общую землю» говорите…

Анна улыбнулась, но её улыбка была горькой, почти дерзкой.

— Я знаю, Иван Палыч, — ответила она, её голос стал мягче, но в нём всё ещё звенела убеждённость. — Но молчать тоже нельзя. Вы ведь и сами не молчите, правда? Вы смело выступили против Субботина, поставили его на место. Вы врач, а значит, за людей стоите. Разве не так?

Артём усмехнулся, чувствуя, как её слова бьют в точку.

— Ваша борьба и ваши идеи, Анна Львовна, опаснее, чем докторская сталь.

— Может, и так, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Я за жизни стою, и вы тоже. Мы похожи с вами.