Онлайн книга «Ватага. Император: Император. Освободитель. Сюзерен. Мятеж»
|
— С самим Гусом?! – не поверил кузнец. – Да быть такого не может! — Удивлены? – Вожников пригладил волосы и небрежно поправил пояс – иноземной, немецкой, работы. – А зря удивляетесь. Помнится, последний раз мы с профессором Гусом дискутировали о пользе и вреде богослужения на чешском языке… и о множестве обитаемых миров тоже речь шла. Ну и о том, что нечего церкви владеть землями, стяжательством заниматься! Прежние-то епископы нищенствовали, а эти, нынешние? «Ролексы» золотые носят, на «Мазератти» да прочих «Феррари» рассекают бесстыдно! И это я уже не говорю о гомосексуальных скандалах! — О чем, мил человек? — А, не вникайте, – Вожников небрежно махнул рукой, чувствуя, что задел собеседника за живое, подсадил, так сказать, на крючок. – Всем ведь ясно, что епископы-то наши – богатства, власти земной алкают! — Верно, верно говорите, господине! – признав своего, Апраксий радостно заулыбался. – Может, вы и Никиту Злослова знаете? — Встречались, было дело, – охотно покивал Егор. – Однако так, шапочно – лично-то хорошо не знакомы. Кузнец благостно прищурил глаза: — Ах, до чего ж с умным человеком поговорить приятно! Вы, господине… вы знаете что… а не откажете ли ко мне в избу зайти – испили б кваску, с жары-то… — Кваску, говорите? А что ж, можно и кваску. Не худо! — Ну, тогда милости прошу. Во-он то крылечко. А я посейчас догоню, руки вымою только. Примерно через полчаса Вожников уже знал о новгородских стригольниках если и не все, то многое, особенно непосредственно касавшееся их внутренних взаимоотношений, весьма далеких от христианского терпения и миролюбия. Собственно, именно по этому вопросу – терпение и миролюбие – и разгорались страсти: часть еретиков во главе с Никитой Злословом представляла собою, говоря политическим языком, умеренное крыло, другие же, обычно собиравшиеся в корчме Одноглазого Карпа – экстремистское. И это экстремистское крыло – местных таборитов – кто-то явно подкармливал, кузнец не знал кто, но… — Серебришка-то них много, – отпив квасу, Апраксий с осуждением покачал головой. – Сам-то Карп не особо своею корчмой и заботится, между нами говоря – и вообще никак, а живет не хуже других, недавно, вон, мельницу по-на Заборовье купил, а мельница та немало стоит. — Может, какой доброхот боярин пожаловал? — Таких богачей и у нас нету, а уж у Карповых – и подавно! У них все больше голь перекатная, шпыни ненадобные да шильники, что орут по корчмам – мол, отнять все да поделити! — Деньги, говоришь, есть, а бояр нету, – постав кружку на стол, задумчиво протянул князь. – А что у них там за народ-то? — Я ж и сказал – шпыни! — А нет средь них такого – не особенно молод, но и не стар, лицо приятное, белое, сутулится… — Хм… – кузнец почмокал губами. – Да много таких, господине. — Прыщи у него еще на лице. — С прыщами да рябых – тоже хватает. — Да! – вдруг вспомнил князь. – Говорит он не по-новгородски – «исчо», «зачэм»… Апраксий неожиданно хлопнул себя ладонями по коленям и расхохотался: — Ба! Вспомнил такого. Был, был, как раз у Карпа я его и видал как-то. Лицом бел, прыщатый… и говорит не по-нашему. Ондреем звати! Два разка я его всего-то и видел, когда в корчму к шпыням приходил, Никиту Злослова послушать. — А кто он, этот Ондрей? Откуда? |