Онлайн книга «Ватага. Император: Император. Освободитель. Сюзерен. Мятеж»
|
Стоял славный вечер – тихий, спокойный и теплый, за горами виднелся сияющий край заходящего солнца, в светло-голубом пастельном небе светились золотом редкие полупрозрачные облака. В такой вечер хорошо посидеть с удочкой на берегу реки, или искупаться в озере, а потом понежиться под уже не жарким солнцем, или – пуще того – завалиться с какой-нибудь девой в стог… — Смерть! — Смерть! — Смерть! — Христо Немечек, славный пушкарь! Мы все знаем его умение и храбрость. Третьего дня отобрал у крестьянки Марты гуся. — Крестьянка пожаловалась? — Да. — Смерть! — Гунчо из Брдзова, молотобоец. Вчера, сменившись с поста, надавал тумаков десятнику Крошку. — За что надавал? — Он не один к нам пришел, с девушкой. А Крошк просто хотел провести с нею ночь! У нас ведь все равно и все общее! — Все так. Все равны и все общее. Смерть! Еще одна голова покатилась. Жаль парня. Гнусные тут правила – хотя порядок и дисциплина железные… как в каком-нибудь пятом классе, где мегера учительница без зазренья совести и оглядки на прокурора лупасит детишек линейкой. В таком классе – всё: и дисциплина, и успеваемость, и порядок… как в таборитском войске! Честь и хвала педагогу! Впрочем, при классно-урочной системе иначе-то и нельзя. Систему надо менять – не педагогов. Вот и здесь – система… «Отнять и поделить», возведенная в кратную степень. И ослушникам – смерть. Вожников даже не вмешивался – знал, бесполезно. Не люди сидели сейчас рядом с ним – машины смерти! Палача, правда, щадили – не всем он головы рубил, некоторых и вешали – тут же, на ближайшем дубу. И многих – вполне за дело: уснул на посту, не вовремя явился на построение, крестьян местных обидел. Но многих… — Смерть! Приговор объявлял некий пан Свободек, то ли бывший монах, то ли учитель – высокий мужчина лет тридцати пяти с холодно-красивым начисто бритым лицом и пылающим взглядом фанатика. — Смерть! — Смерть! Утомился палач. Взмокла на могучих плечах рубаха. Насыщенный людской кровью меч устало вонзился в землю. Вожников вздохнул: вообще-то, кат был храбрецом и дрался в первых рядах лихо. Однако же сражался всегда цепом – да так умело! Меч же держал для главного дела. — Смерть! Когда всех ослушников на сегодня, без всякой жалости и оглядки на заслуги, казнили, поднялся на ноги долговязый Прокоп Большой – Эйфелева башня с руками… нет, не Эйфелева – та уж слишком изящна, скорей – Тур Монпарнас – Прокоп такой же квадратный, мрачный и всегда не к месту. Вот как сейчас. — О чашниках спросить хочу! О панах. Доколе мы их своеволие терпеть будем? Воевода помрачнел, недобро покосившись единственным глазом, сейчас, на закате, вдруг вспыхнувшим красным, словно глаз упыря. Хмыкнул, погладил бороду: — Недолго, друг мой Прокоп. Недолго – верь! «Тур Монпарнас» наклонил голову, словно упрямый, глухой к людскому слову, бык: — Я-то верю. А вот народ наш… Глаза уже устали смотреть на этих ползучих гадов. Прокоп покосился на раскинувшуюся чуть поодаль полянку, уставленную богатыми шатрами чешских рыцарей. С полянки доносились женские голоса и смех. — Да, они не признают нашего учения, Прокоп, – поиграв желваками, негромко продолжил Жижка. – Но пока паны нам нужны. Хотя… эти покинут нас уже завтра, неужто ты думаешь, что мы возьмем их с собой на гору Табор? Нет! Конечно нет, не возьмем. |