Книга Ватага. Атаман, страница 530 – Александр Прозоров, Андрей Посняков

— Как же, разве преступление это? – не понимали его столпившиеся новгородцы.

— Да запрещено сие все в Литве строго-настрого! Коли церковь православная, то ни украшать, ни ремонтировать нельзя, за то плетьми каждого бьют до полусмерти. А уж удумаешь новый храм построить – так и вовсе голову могут отсечь!

— Это как же? – не поверили столпившиеся люди, однако старик с надрывом жалился на то, как запарывают княжьи слуги православных за попытки сохранить свои церкви и молиться Иисусу Христу, плакался, что нет нигде защиты человеку истинно верующему, и не токмо простому смерду, но даже и боярину, и сыну боярскому, коих за веру и с земли согнать могут, и добро все выморочить.

— Это верно, про Литву такое сказывают, – неожиданно признал один из солидных купцов. – Я с товаром к Полоцку ездил, не раз жалобы такие слыхивал^[51].

— В Вильно бунт пару лет тому супротив латинского колдовства случился, – припомнил другой.

— Эк их допекают, сердешных, – широко перекрестившись, пожалел старика третий. – Да смилуется Господь над вашими муками.

Возможно, горожане об этом несчастном и забыли бы, да только тем же днем в Новгород прибежало еще несколько переживших истязания христиан. И поскольку о притеснениях Витовта и Ягайло на Церковь знали многие, то и слухи о творимом у соседей безобразии стали быстро расходиться по дворам и улицам.

Тут же откуда-то пришла весть, что поставленный Вселенским патриархом митрополит Фотий литовского князя вовсе предал анафеме. Поначалу этому не верили, но на второй день торговец медом привез из Звенигорода грамотку, в которой сказывалось, что Витовт веру отцов предал и более людьми православными править не может. Беглецы же из Литвы плакались по кабакам о том, что проклятый князь в отместку вовсе решил перебить всех, кто латинянам не поклонится, и уже есть немало повешенных и посеченных во гневе ляхами.

К четвертому дню, слыша о бесчинствах литвы и шляхты, Новгород уже гудел от возмущения. Посему никого не удивило, когда на площади ударил вечевой колокол. Народ со всех концов потянулся к берегу Волхова, уже догадываясь, о чем пойдет речь.

На помост первыми выскочили беженцы из Литвы, кланяясь, крестясь и умоляя:

— Выручайте, братья православные! За веру свою погибаем! Гнобит нас погань латинянская, просто мочи нет! Церкви наши рушат, людей за скот считают! Иных и жгут живьем за отказ бросить веру истинную, женщин православных насилуют, детей в рабство продают! Руки рубят, коими себя крестом осеняешь! Спасайте, братья! Погибаем! Ради Бога нашего и Церкви святой мученичество принимаем!

Зов колокола привлек, конечно же, и многих членов совета господ: пришли бояре Кирилл Андреянович и Александр Фоминич, купеческий старшина Никифор Ратибор и Данила Ковригин, другие старшины и посадники.

— Бить их надобно! Кто тут есть из ушкуйников? Вот кого драть надобно, а не Орду полудохлую! Где храбрецы новгородские? – выкрикивали из толпы.

В ответ на это вперед вышел одетый в шубу поверх вышитой ферязи Кирилл Андреянович, громко спросил:

— Нечто ты войны желаешь, люд новгородский?!

— Войны! Бить их! Бить латинян кровожадных! Топить кровопийц поганых! – немедленно отозвалось вече.

Наконец неспешно, с достоинством, поднялся на помост архиепископ Симеон, одетый в одну лишь суконную серую рясу, оперся на посох, поднял руку. Толпа затихла.