Книга Пират: Красный барон. Капитан-командор. Господин полковник, страница 434 – Андрей Посняков

— У Пагольского Акулинки в корчме тот рыжий завсегда шарится, кабацкая он теребень!

После разговора с Баранихой Корней зашел к Пагольскому, дабы не выделяться среди прочих, заказал на выделенные господином полковником деньги миску кислых пустых щей да кружечку горячего сбитню, под это дело и поговорил, поточил лясы – и со служками, и с прочими завсегдатаями.

О рыжебородом, конечно, выспросил – мол, занимал как-то полушку… тоже какой-то рыжий, а тот, не тот…

— Зовут его Ерофей, Ерофей Птицын, – с удовлетворением доложил секретарь. – У купца Алферия Самсонова в младших приказчиках подвизается. Кстати, и у самого-то Самсонова – бородища рыжая.

— У Самсонова, значит, – полковник задумчиво побарабанил пальцами по столу – Так-так.

Вообще-то, это еще ничего не значило – мало ли с кем имел дело приказчик? Вполне мог втайне от хозяина какие-то свои шуры-муры крутить… с теми же татарами-перекупшиками. Хотя для татар рановато еще, по причине лютого бездорожья, как и всегда весной. С другой стороны, Птицын и вообще мог не при делах быть – подумаешь, с кем-то там болтал. Однако больше пока никого подозрительного по факту пропажи подростков не вырисовывалось, нужно было заниматься тем, кто есть – приказчиком. Подставить ему какого-нибудь вьюноша… хотя бы Корнейку… Нет! Корнейку нельзя – на посаде всего-то три с половиной тысячи человек проживает, секретаря полковника Громова каждая собака в лицо знает. Нет, не годится Корней… а жаль – парень толковый, умный. Да и немножко староват – судя по возрасту пропавших.

— Корней, тебе сколько лет-то?

— Шестнадцать, господин полковник. А что?

— Ничего, – Громов поскреб подбородок. – Так просто. А друзей у тебя помоложе нету?

— Не, господин полковник, нету. Невеста, правда, есть, Катерина, на год меня помладше, Серафима Григорьича, что туеса из бересты ладит, дочка.

— Нет, – замахал руками полковник. – Девчонки нам в этом деле без надобности. Ладно, придумаем что-нибудь. Придумаем.

Придумалось практически сразу – не прошло и трех дней. У Леонтьева Апраксы, совсем от веры своей раскольничьей, судя по всему, отбившегося, случилась наконец помолвка с женщиной его, Матреной. Громов заглянул, не побрезговал, и даже не один явился – с Бьянкой, которую Матрена поначалу стеснялась, да потом привыкла – особенно когда разговор о картине, на стене висевшей, зашел – той самой, с кораблем – да об батюшке покойном Матренином – лоцмане.

В тот день, окромя господина полковника с супругой, у Апраксы с Матреной еще один гость случился – Вейно. Заглянул по бездорожью, кое-что прикупить да, по просьбе нового озеревского старосты Федора вызнать, так сказать, торговую конъюнктуру, проще говоря – набрать загодя заказов на хомуты да тележные оси. Чем сейчас и заниматься – то? Апрель-месяц – грязь непролазная, бездорожье. Жди-пожди, покуда реки ото льда очистятся да пути дорожки на солнышке весеннем подсохнут. Еще, поди, и наводнение будет – снегу-то нынешней зимой выпало немало.

— Ну, что на погосте нового? – не позабыл спросить Громов, впрочем, Вейно и сам не забыл доложить: мол, ничего особенного, все, как всегда, никого чужих на погосте не было.

— А книжница Василина все так же, в роще, в жальнике, молится, обетному кресту поклоны кладет, – вполголоса продолжал юноша.