Книга Зов ястреба, страница 223 – Яна Летт

— Мне жаль, – сказал Стром тихо, когда я закончила. – Но слова сейчас бессмысленны, так ведь? Я знаю. У тебя есть ещё неделя отпуска – это всё, что мне удалось сделать. До тех пор я буду охотиться один. Но до конца отпуска… Постарайся справиться с тем, с чем справиться невозможно. Никто не сделает этого за тебя. – Он горько усмехнулся. – Здесь, в столице, в Гнезде, все очень милы с тобой, пока это ничего им не стоит. Но не рассчитывай на большее просто так… Большее тебе придётся вырывать у них самой.

— У меня нет сил ничего вырывать.

— Тогда ты ничего не получишь. – Он поморщился, словно ему было больно слышать собственные слова. – Впрочем, у тебя есть я. Думаю, что смогу выбить для тебя хорошую компенсацию от Десяти… Мне они не откажут. Этим ничего не исправить, но зато будет, что отправить домой.

Я не ответила. В ту ночь мне было особенно плохо: слова Строма о доме, деньгах, отпуске вернулись меня в реальность, от которой до этого я успешно спасалась в плену своей боли… Реальность оказалась даже хуже воображения.

Видимо, я плакала так горько и отчаянно, что Стром услышал.

Я не заметила его шагов, хотя обычно лестница жутко скрипела. Только почувствовала, как он гладит мои волосы – на этот раз без перчаток – а потом ложится рядом поверх одеяла, обнимает и прижимает к себе. Так, на груди своего ястреба, я выревела всю боль, скорбь, и, обессиленная, уснула. На утро его рядом не было – а я спустилась вниз, обнаружила на столе завтрак и впервые осознала, что придётся жить дальше.

Я потеряла мать, Иле, Вильну… Но у меня ещё оставались две сестры, и они нуждались во мне.

Машинально поглощая завтрак, не чувствуя вкуса, я прокручивала в голове всё новые и новые способы помочь им.

Один из них обязан был оказаться верным.

Шестой месяц 724 г. от начала Стужи

Иде Хальсон до сих пор не вернулась в Гнездо. Конечно, давно следовало завести с ней разговор об этом – он ведь планировал забрать её только на несколько дней, чтобы дать время прийти в себя.

Стром знал, каково это – горевать в постоянном мелькании чужих людей, с необходимостью вечно держать лицо, как бы трудно ни было.

Но прошла неделя, потом две, а потом ещё одна, а охотница продолжала жить у него.

В конце данного ей отпуска она отдраила полы на обоих этажах, вычистила камин от золы, должно быть, впервые с тех пор, как Стром снял это жилище, перемыла всю посуду и вытерла пыль, вымыла окна – сквозь прозрачное стекло в его мрачную обитель хлынул свет.

После охоты она вечно куда-то исчезала, но ближе к ночи была тут как тут – молча ждала его у двери, неподвижная, как изваяние. Он не давал ей ключей, не говорил, когда вернётся – но её это, видимо, не смущало.

Когда он предлагал ей оставаться, сколько потребуется, он вовсе не это имел в виду – но, справедливости ради, теперь ему спалось спокойнее.

С того самого дня, как он предложил Хальсон стать его охотницей, он не мог справиться с затаённой тревогой. Как бы он ни уверял себя, что готов пожертвовать кем угодно ради дела – и новой охотницей тоже – в глубине души он бы многое отдал за то, чтобы этого избежать. Каждый раз, когда к нему являлся посыльный или письмо шелестело в почтовых трубах, Стром мельком думал о том, что кто-то мог подобраться к нему через девушку. Он не давал повода заподозрить себя в излишней лояльности к ней, но это и не требовалось – нож, брошенный в охотника, всегда попадает в ястреба.