Книга Наши лучшие дни, страница 130 – Клэр Ломбардо

Внезапно Вайолет поняла: ей некуда ехать. Домой нельзя – там муж, которому она безразлична. В роскошную резиденцию Голдстейн-Майеров нельзя тем более. Женщины, которых она называет подругами, на самом деле никакие ей не подруги. Что до родителей и сестер, Вайолет от них отмежевалась, не раскрыв объятий (как буквально, так и фигурально) Джоне, мальчику, которого носила под сердцем и с которым рассчитывала никогда больше не пересечься. Она теперь словно подросток – только не та реальная юная Вайолет с ясными глазами, что видели только будущее, не та Вайолет, что каждый вечер перед сном семьдесят пять раз проводила щеткой по волосам, не та, что по субботам и воскресеньям работала гидом-волонтером в усадьбе Фрэнка Ллойда Райта; но обычный среднестатистический подросток – неприкаянный, зажатый, страдающий от внутренних противоречий. А ведь всего шесть лет назад жизнь была чудесна и легка, протекала в очаровательной квартирке с видом на озеро, состояла из пробежек с Мэттом по набережной, судебных процессов против мэра и всяких корпораций (никакой уголовщины), из гонораров за эти процессы (денег столько, сколько, по прежним понятиям Вайолет, индивидууму зарабатывать просто не дано), из методичного продвижения вверх по карьерной лестнице. А потом появился Уотт, и вместе с ним вернулась тьма, только на сей раз Вайолет не нашла оснований спихнуть и второго ребенка вслед за первым.

Как в полузабытьи, она настрочила СМС-сообщение. Ложь родилась без потуг: «У Эли сильная рвота, пообщаемся в другой раз. Мысленно с вами!» На краю сознания мелькнуло: «Боже – или кто там на небе, – пусть мой сын хорошо проведет время с отцом! Я виновата – использовала его как отмазку, но пусть кармические силы не отыгрываются на невинном ребенке». Ответ от Дженнифер пришел моментально: грустная мордашка-эмодзи, а рядом бутылка шампанского.

Лиза подхватилась в панике, вырвалась из той стадии сна, когда не знаешь наверняка, спишь или бодрствуешь. Горячая влажность (быстро переходящая во влажность холодную) трикотажной, застиранной до катышков ночнушки с диснеевской Спящей красавицей на подоле; дрожь отвращения по телу. А потому что Лизу «пнули», переместили – на семейном тотемном столбе она занимала привилегированный нижний ярус, но пришлось освобождать место для младшей сестренки. И Лиза еще радоваться должна? Короче, с маминого возвращения из больницы (а вернулась мама другой – осунувшейся, заторможенной, вечно сонной) Лиза мочилась в постель каждую ночь, буквально по часам. В доме царила тишина. Грейс спала, и мама, вероятно, тоже – крайне редкий случай, если судить по маминому дневному поведению. Порой она лила им в мюсли апельсиновый сок вместо молока, а молоком наполняла собачью миску. Порой давала в школу на завтрак только по яблоку и стаканчику покупного пудинга, а бутерброды либо оставались лежать на кухонном столе, либо вообще не бывали приготовлены. Лиза выскользнула из постели и на цыпочках прошла в родительскую спальню. Край ночнушки она держала на отлете, чтобы тела не касался.

Мама спала столь крепко, что у Лизы мелькнуло страшное подозрение – не умерла ли она? Лиза подалась к кровати, стала всматриваться, ища признаки жизни. Папы не было. Вечером, уже когда семья поужинала, его вызвали к пациенту. Засыпала Лиза под звуки ссоры, под материнское: «По-твоему, я должна к ней ЧЕТЫРЕ раза за ночь встать?» – «От меня-то ты чего требуешь?» – отвечал папа. Мама расплакалась: «Я хочу элементарно выспаться!» С тем папа и ушел. Лиза еще слышала, как он грохнул гаражной дверью. Еще успела подумать: «Точно разведутся».