Книга Пленница ледяного замка, страница 119 – Veronika Moon

Аделаида не ответила. Просто переплела свои пальцы с его, отвечая на этот немой крик о связи. Она смотрела в темноту, на низкий потолок из чёрного камня, и вспоминала те чёрные прожилки на его руке, тот холод в его глазах. Он сражался с призраками места силой, которая была, возможно, такой же древней и чужой. И она, зажатая между ним и старым воином, в круге безликих стражей, понимала, что самый большой ужас в этих горах — это не призраки. Это то, во что эта тьма может превратить того, кого она любила. И то, что ей придётся выбрать, если это превращение станет необратимым.

Ночь после Молчальников не принесла покоя. Аделаида лежала, зажатая между каменной спиной Марселя и напряжённой спиной Итана, и слушала. Слушала то, как ветра стих, сменившись гробовой тишиной и это было страшнее любого шума. Она слушала его дыхание. Оно было не ровным, а прерывистым, будто он боролся во сне с невидимыми врагами. Иногда его пальцы, всё ещё сцепленные с её, судорожно сжимались, и сквозь перчатку она чувствовала жар его кожи. Ей снились не свои сны. Ей снились его. Обрывки, просочившиеся через прикосновение. Не резня — она ожидала этого. А нечто иное, более раннее и оттого более пронзительное.

«Она, Мирабель, ещё молодая, с лицом, не изуродованным фанатизмом, а просто усталым и печальным. Она сидит у камина библиотеке. Маленький Итан, лет пяти, с невероятно серьёзными для своего возраста серебряными глазами, осторожно трогает край её платья.

— Мама, почему тебе грустно?

Она вздрагивает и её глаза на мгновение наполняются такой невыносимой нежностью и таким же ужасом, что сердце сжимается. Она не обнимает его. Она отодвигается, всего на дюйм, но для мальчика это была пропасть.

— Я не грущу, — говорит она глухим голосом. — Я просто думаю. Иди поиграй, Итан. Пойди к отцу».

Сон перескакивал.

«Теперь он, чуть постарше, стоит перед тем самым амулетом — серебряным, с синим кристаллом. Он ненавидит его. Он чувствует, как он давит, как душит что-то внутри. Но мать смотрит на него с таким немым ожиданием, с такой надеждой, что он молча надевает его. И в её глазах на секунду вспыхивает что-то похожее на облегчение. А потом — пустота. Та самая, что он, вероятно, видит теперь в своих кошмарах».

Аделаида проснулась с этим комом чужой детской боли в горле. Рассвета не было. Итан уже не лежал. Он сидел у входа в укрытие, спиной к ним, неподвижный. На плечах был наброшен плащ, но не застёгнут. Он смотрел в сторону Долины Эха, куда им предстояло двигаться сегодня.

Марсель, с характерной для него бесшумностью, уже кипятил на крошечной походной горелке что-то густое и безвкусно пахнущее. Он встретился с Аделаидой взглядом и едва заметно мотнул головой в сторону Итана. Мол, твой ход. Она подошла, села рядом, не касаясь его. Протянула ему металлическую кружку с парящим отваром.

— Пей. Ты не спал.

Он взял кружку, не глядя. Пальцы его были белыми от холода, но не дрожали.

— Спать здесь — значит открыть двери. Ей. Им. Тебе тоже не стоило закрывать глаза.

— Мне снился сон о тебе, — сказала она прямо. Играть с ним в уловки сейчас было бесполезно. — О тебе и ней. О том, как она боялась тебя.

— Не меня. Она боялась того, что во мне просыпалось. И была права, — его голос был безжизненным. — Вчерашние Молчальники это была не её сила. Это была сила места. Древний Лёд. Он чувствует родственную душу. Он пытался поговорить. Предложить сделку. Как тогда.