Книга (не) Возможный союз бывших, страница 132 – Дарья Редьяр

— Легкое истощение, недоедание, — говорит она тихо, чтобы не слышала девочка. — Но сердце крепкое. Организм здоровый, сильный.

И странное, противоречивое чувство шевелится где-то в груди. Ненависть к Кьяри не утихает — она будет жечь меня всю жизнь. Но в этой ненависти прорастает горькая, почти непереносимая признательность. Он мог убить ее. В первый же день, в первый же месяц, в любой из этих долгих лет. Но не убил. Он сохранил ее, чтобы мучить меня. Чтобы играть со мной, как кошка с мышью. И эта его извращенная жестокость — единственная причина, почему моя девочка сейчас дышит. Почему я могу смотреть на нее, трогать, целовать.

Я не знаю, как мне жить с этой мыслью. Но, наверное, это и есть цена спасения. Ничего не дается даром.

И вот, наконец, тишина. Собственная палата. Сумеречный свет раннего утра пробивается сквозь шторы, окрашивая все в мягкие, серо-голубые тона. Джодэк под капельницей, его грудь поднимается и опускается ровно — он спит. Лицо, очищенное от крови, бледное, но уже не искаженное болью.

Алексис сидит на широком подоконнике, закутанная в лекарский халат и одеяло поверх ее рваной одежды. Смотрит в окно, затем на него, затем снова на меня. В этом блуждающем взгляде — море вопросов и тихое, осторожное изучение. Она словно боится, что это сон. Что мы исчезнем, стоит ей закрыть глаза.

Страх, ярость, адреналин — все отступает, оставляя после себя дрожь в коленях и щемящую, невероятную, почти неподъемную нежность. Я подхожу к ней, сажусь рядом. Теперь, при свете, я могу разглядеть каждую черточку. Ее пепельные волосы — немного темнее, чем были у меня. Разрез глаз и форму бровей — мои. Знакомые, штормовые глаза.

Глотаю комок в горле, который не проходит уже час.

— Прости… — начинаю я, и голос снова подводит. — Мне так… так не хотелось, чтобы наша первая встреча была такой. Страшной. Ты, наверное, меня не помнишь… И не знаешь…

Она смотрит на меня своими огромными, серьезными глазами, в которых плещется целая буря пережитого — страх, тоска, а теперь — робкая надежда. Потом взгляд переходит на спящего Джодэка, на его сильную, даже в беспамятстве, руку, и обратно ко мне. Она не улыбается. Она просто тихо, но очень четко, как бы подтверждая важную истину, говорит:

— Я знаю. Ты — моя мама. Настоящая. Я видела твои портреты. Он показывал. Давал читать газеты. Говорил, что ты плохая. Но… — она немного замолкает, подбирая слова, — но ты пришла. Вы оба пришли. Он… он мой папа. Настоящий.

От этих слов что-то окончательно тает и разливается теплом по всей моей израненной душе. Слезы, которые я сдерживала все это время, прорываются — тихие, горячие, очищающие. Я не могу говорить. Я просто открываю объятия. И она, после секунды колебания, вкладывает в них свое маленькое, хрупкое тело. Я прижимаю ее к себе, обнимаю так крепко, как не решалась мечтать все эти долгие, пустые годы. Ее тонкие ручки робко, а потом все увереннее обвивают мою шею. Я чувствую ее, ее запах детский, приправленный страхом. Но мы все исправим, исцелим друг друга.

— Да, — выдыхаю я, целуя ее макушку, лоб, ее влажные от моих слез ресницы. — Да, моя родная. Моя девочка. Мы нашли тебя. Мы дома. Мы все вместе. И никто, никогда больше не разлучит нас. Я обещаю.

Мы сидим так, у окна, в лучах восходящего солнца. Я качаю ее на руках, как когда-то, в самые первые дни ее жизни. Вот оно, наше чудо. Выстраданное, оплаченное болью и кровью, но — чудо. Оно дышит у меня на груди. И через боль, через усталость, сквозь страх за Джодэка пробивается первый, крошечный росток тихого, безмерного счастья. Оно еще болит, как заживающая рана. Но оно есть.