Книга (не) Возможный союз бывших, страница 121 – Дарья Редьяр

— Для вас, графиня, — тихо проговаривает выросший словно из-под земли Тривон.

Я поворачиваю голову. В его руке — знакомый конверт.

Сердце, которое не билось весь этот долгий, бесконечный день, вдруг срывается в пропасть. Оно не заколотилось — оно просто рухнуло вниз, в ледяную бездну ужаса.

— Тривон... — выдыхает Джодэк, забирая конверт.

Весь шум бального зала, музыка, смех — все это мгновенно тонет в оглушительном гуле в ушах.

Конец иллюзии. Конец паузе. Дьявольская игра продолжается.

Пустота внутри, то напряжение от неизвестности, копившееся месяцами и сдерживаемое мной, обрушивается всепоглощающей волной.

Я смотрю на конверт в руке Джодэка, и мир начинает расплываться. Музыка стихает, лица гостей становятся серыми пятнами, а я падаю — медленно, невесомо, словно лист, сорванный ветром.

— Лина! — последнее, что я слышу, — его голос.

А потом — тишина.

Воздух в кабинете, еще недавно пропитанный дорогим табаком и самоуверенностью, сейчас кажется густым и едким, как пепел после пожара. Гросс стоит у камина, его спина, обычно прямая и непреклонная, сейчас напряжена до дрожи. Он молчит, но я чувствую — внутри него все кипит. Его слова, когда он наконец их произносит, звучат не как констатация факта, а как сдавленный крик отчаяния, вывернутый наизнанку злостью.

— Глупая затея.

Я не просто смотрю на Эстерлину. Я ощущаю ее. Она сидит в кресле, будто ее туда влили. Белое шелковое платье не сияет — оно поглощает скудный свет, делая жену похожей на призрака, на забытый в парадной комнате букет. Лицо — маска из фарфора, на которой нет ни трещинки, ни слезинки. Это пустота куда более страшная, чем истерика. Ее пальцы, тонкие и холодные, как слоновая кость, судорожно сжимают злосчастный конверт — желтое пятно на белизне ее наряда. Кажется, это не просто бумага, а какая-то ядовитая железа, высасывающая из любимой последние капли жизни.

Во мне сжимается все. Три месяца мы боролись с ее нервным истощением, выхаживали, как раненую птицу. Три месяца я водил ее на балы, организовывал удивительные свидания, возил за город, дарил цветы и украшения. Я хотел, чтобы она почувствовала себя живой. Чтобы на время забыла. Чтобы поверила, что мир не рухнул.

Но сейчас я вижу — все было тщетно.

Кажется, осталась лишь хрупкая оболочка, готовая рассыпаться от самого тихого звука. И это чувство — что она все эти три месяца была не со мной — сжигает меня изнутри. Я видел, как она улыбается, как смеется, как благодарит за подарки. Но карие глаза... они были пустыми. Словно она смотрела сквозь меня, сквозь все это великолепие, туда, где дочь. Где наша дочь.

Я злился на себя за эту вымученную беспомощность. Злился, что не могу выполнить обещание. Я нанял нескольких детективов — лучших, каких только мог найти. Но ничего. Пустота. Никаких новых зацепок. Только старые, затертые следы, которые обрывались на Гроссовском детективе. Это выводило меня из себя, заставляло по ночам ворочаться в постели и прокручивать в голове одни и те же вопросы. Где они? Кто они? Как найти тех, кто не оставляет следов?

И сегодня, в день нашей свадьбы, когда я надеялся хотя бы на несколько часов покоя для любимой, этот конверт появляется снова.

— Просто сведи меня с этим детективом, которого ты нанимал, — говорю я. Голос звучит чужим, но твердым. Это не просьба. Это соломинка, за которую я в отчаянии хватаюсь, пытаясь вытащить нас обоих из трясины.