Книга Японская любовь с оттенком криминала, страница 94 – Елена Анохина

И вот однажды Максим, его голос в трубке звучал непривычно оживленно, почти торжествующе, сказал:

— Слушай, а наш «актив»-то… Он оказался с сюрпризом. Наша новая дизайнерша. Та, что для нового зала. Ты не поверишь.

Ярослав замер. Сердце ушло в пятки, а потом с бешеной силой ударило в виски. Он понял. Понял все без слов.

— Она? — это было все, что он смог выдавить из себя.

— Она самая, — подтвердил Максим. — Пришла сама. На объявление. Я чуть не подавился. Но виду не подал.

Ярослав молчал, пытаясь переварить это. Судьба? Ирония? Или ее собственный, осознанный выбор? Нет, она не знала. Не могла знать.

— И как? — голос его был хриплым.

— А черт возьми, как! — выдохнул Максим, и в его голосе прорвалось неподдельное восхищение. — Я таких в жизни не видел. Проект — огонь. Все продумано до мелочей. Работает как швейцарские часы. Характер — железный. Никаких соплей. Профессионал до кончиков ногтей.

Ярослав слушал, и по его лицу впервые за много лет расплылась медленная, настоящая улыбка. Он гордился ей. Такой, какая она есть. Сильной. Независимой. Несломленной.

— Держи ее, Макс. Держи любой ценой. Давай ей самые сложные проекты. Плати сколько попросит.

— Так я и делаю. Она даже не торгуется. Называет цену — и все. Словно ей вообще все-равно на деньги.

Так оно и было. Он знал ее. Деньги для нее были лишь инструментом, а не целью.

И тогда, в последний год своего срока, когда до свободы оставались считанные месяцы, он отправил третье сообщение. «Сроки сокращают. Хорошо себя веду». Это была и шутка, и отчет, и предупреждение. И крик надежды, который он уже не мог сдержать.

Он не просил ее ждать. Не просил ничего. Он просто бросал эти слова в океан ее молчания, как послание в бутылке. И готовился. Готовился к тому дню, когда выйдет за эти ворота не сломленным зверем, а тем, кем он был всегда — хозяином своей судьбы. Готовился найти ее. И на этот раз сделать все правильно. Или не делать ничего. Решать будет она. Только она.

Он сидел на своей койке и смотрел в зарешеченное окно на клочок серого неба. Скоро. Очень скоро.

Он вышел раньше срока. За примерное поведение, за сотрудничество со следствием, за тысячи часов, отсиженных без единого взыскания. Ворота закрылись за его спиной не с грохотом, а с тихим, окончательным щелчком. Не было ни встреч, ни цветов. Его ждал только Максим на стареньком, неброском внедорожнике. Они обнялись молча, по-мужски, похлопав друг друга по спинам, и тронулись в сторону аэропорта.

Ярослав прилетел во Владивосток на рассвете. Самолет шел на посадку, и он, не отрываясь, смотрел в иллюминатор. Внизу расстилался город, окутанный утренней дымкой, пронзенный иглами мостов, окаймленный свинцовой гладью залива. Он был другим. Не таким, каким запомнился — враждебным, чужим. Он был тихим, выстраданным, конечным пунктом долгого пути.

Он выглядел иначе. Не было дорогого костюма, отутюженного до бритвенной остроты, не было часов за стоимость небольшого самолета. Прочные поношенные джинсы, темная флисовая куртка, простые ботинки. Лицо осунулось, заострились скулы, у глаз залегла глубокая сеть морщин, прочерченных не возрастом, а внутренней работой. Седина, которую он уже не закрашивал, виски тронула инеем, делая взгляд еще более пронзительным, еще более тяжелым. Но в каждом его движении, в прямой спине, в спокойной, уверенной походке читалась не сломленная, а переплавленная сила. Сила, прошедшая через горнило и очистившаяся от всего наносного.