Книга Измена. Мне не нужна клуша, страница 6 – Мила Реброва

— Олесь… — мама. В одном халате, босиком, с растерянным лицом. — Ты… приехала…

Я кивнула и не смогла сказать ни слова. Только прижалась к ней щекой, как в детстве, когда боялась грозы.

— Пустишь? — выдохнула я.

— Конечно, доча, ну что ты… проходи…

Дом пах свежим хлебом, сушёными травами и уютом. Мама усадила меня на кухне, поставила чайник, разрезала пирог. А потом села напротив и спросила:

— Что случилось?

И я рассказала. Всё. Как он ушёл. Как назвал. Как молчал. Как я ходила, искала работу, пыталась дышать. Как сестра посоветовала избавиться от ребёнка. Как в один момент я поняла — всё. Я больше не держусь. И только одно могу сейчас — вернуться туда, где меня ждут.

Мама слушала молча. Только в глазах было столько боли, как будто она проживала это со мной. Когда я закончила, она взяла мою руку, сжала крепко и сказала:

— Ты сильная, Олесь. Ты справишься. А здесь… здесь тебе никто не скажет, что ты клуша. Здесь ты — моя дочь. И ты не одна.

И в тот момент я, наконец, позволила себе заплакать. По-настоящему. Без стыда. Без сдержанности. Потому что впервые за эти дни рядом был кто-то, кто меня любил. Не за косички, не за смех, не за городские амбиции. А просто — потому что я есть.

Я всё ещё ждала, что он позвонит.

Каждое утро, открывая глаза, первое, что делала — тянулась к телефону. Надеялась, как последняя дура. Что Ян вдруг одумается, осознает, что наговорил, захочет вернуться. Напишет хотя бы. Пусть не «прости», пусть просто: «Как ты?»

Но он не писал.

Прошло уже больше недели, а в груди всё ещё щемило от этой тишины. Утром начиналась тошнота, к вечеру кружилась голова. Я почти ничего не могла есть — ни запаха яичницы, ни даже травяного чая не выносила. Организм отторгал всё.

Я лежала на диване, поджав колени, и молча глотала слёзы, пока мама по дому ходила на цыпочках. Она и так не говорила лишнего, а теперь будто и дышать старалась тише.

— Олесь, давай, может, ложку супа? Я чуть-чуть картошки растолкла, без зажарки, без ничего, — просила она каждый день.

А я качала головой, зажмуривалась и просила только одного: чтобы меня никто не трогал. Особенно по утрам. Особенно, когда казалось, что желудок вывернется прямо в одеяло.

Мама каждый раз приносила тёплую мокрую тряпочку, клала мне на лоб и гладила по волосам.

— Потерпи, доча. Пройдёт. Всё это пройдёт… Ты главное — держись. Ребёночек крепкий будет.

Я кивала. Только внутри всё равно было ощущение, что я провалилась в яму. Глубокую. Холодную. Одинокую.

Жили мы теперь только на мамины копейки — её зарплаты почтальонши едва хватало на самое необходимое. Хорошо, хоть хозяйство есть. Корова, куры. Утром молоко, вечером яйца. На хлеб и соль, да на немного гречки — хватало. Остальное — по остаточному принципу.

Я старалась не ныть. Но всё равно чувствовала себя обузой. В двадцать один вернулась домой с животом, без работы, без денег и без мужа. А мама, которой самой тяжело, теперь снова тянет всё на себе — и меня, и мою будущую ответственность.

Когда пошла вставать на учёт, пришлось ехать в райцентр — там единственная консультация. Очередь — как в аду. Женщины сидят с папками, обсуждают у кого какой срок, кто что ест, кто сколько набрал. Почти все с мужьями — кто-то в обнимку, кто-то с кольцом, кто-то с рассказами «а мой уже кроватку выбрал».