Книга За твоей спиной, страница 110 – Лина Коваль

— Мне правда важно знать, как он. До Амира доходит лишь общая информация, в ближайшие дни он приедет в республику сам. А пока… Хоть что-то… Пожалуйста!.. Я знаю, что вы друзья. Мы с Расулом… тоже близки. Наверное, это выглядит как-то странно, учитывая, что он женат…

— Отчего же? Любовницы — не редкость.

Я не показываю, насколько меня оскорбляет эта пустая формулировка. Она вообще не про нас, но Аскеров не обязан беречь мои чувства.

— Меня сложно обидеть, — горько усмехаюсь. — Но любовнице вряд ли рассказывают про то, как вы когда-то давно вместе посещали одну секцию по спортивной борьбе в Махачкале. И еще я знаю, что Расул все время вас побеждал, простите…

— Побеждал?.. — на лице Рената впервые проскальзывает что-то похожее на человеческую эмоцию. — Кого он мог побеждать, этот Хаджаев? — ворчит.

Я грустно смеюсь и опускаю взгляд на стол.

— Я наводил справки. Состояние пока подвешенное. Вчера Расулу должны были сделать еще одну операцию.

Операция?.. Какая же она по счету?..

— Спасибо, — сдерживая слезы, благодарю. — Спасибо вам… за понимание.

— Не за что, — поднимается он и забирает куртку со спинки стула. — Всего хорошего, Татьяна.

— И вам.

Как только остаюсь одна, тут же отыскиваю в сумке телефон.

Набираю Злату, а затем Амира. Оба звонка заканчиваются короткими гудками. Возможно, они разговаривают друг с другом?

Подумав, набираю Расула. На удивление телефон оказывается доступен. Я жду ответа даже не дыша, а потом топлю свое нетерпение в горьком разочаровании.

— Алло, — отвечает Мадина. Ее голос узнаю сразу.

— Мадина, это Таня.

— Что тебе надо?

— Хочу узнать, как чувствует себя Расул… Он пришел в себя?

В трубке легкая заминка.

— Мадина?

— Он умер. Поняла? Расул умер. Не звони сюда больше.

Я пытаюсь хоть что-то сказать, но звонок обрывается.

На грани жизни и смерти, оказывается, нет ничего.

Страшная, темная пустота. И никакой романтики в этом. Безжизненный вакуум с иногда всплывающими голосами, бульканьем и периодической, круто нарастающей тревогой, которую ощущаешь легким покалыванием в районе сердца.

Тревога сменяется апатией — действие обезболивающих и седативных. Потом происходит рокировка.

В первый раз выплываю днем. Просто резко вздрагиваю и открываю глаза. Мир кажется размытым, будто его заволокло легким туманом. Лежа на спине, не могу понять, где я.

— Проснулся, сынок, — слышу незнакомый ласковый голос справа и тянусь к трубке во рту, чтобы выдрать ее на хрен. — Погоди-погоди. Сейчас врач придет…

Снова проваливаюсь в свою пустоту. На этот раз даже во сне слышу мерное гудение монитора, который с каждым новым звуком будто бы подтверждает: я живой.

Живой!..

Второй раз просыпаюсь ночью. В палате нет никого, но это и к лучшему. Оглядываю больничный полумрак и пытаюсь свериться с внутренним компасом.

Сколько я проспал? Что произошло?

Кажется, стреляли…

«Жив ли водитель?» — первая мысль, не дающая покоя. С нависающей надо мной куполом тревогой справляюсь тем, что снова прикрываю веки. Сон все забирает.

Следующие дни резкие пробуждения происходят чаще. Жизнь тонкими струйками возвращается в тело. По ощущениям, дня через три убирают кислородную трубку. Дышать, чтобы жить, становится труднее, но горло саднит в разы меньше.

Сплю уже реже, но глаза без крайней необходимости стараюсь не открывать.