Книга Игра на инстинктах, страница 97 – Саша Кей

— Ну много было. Но конец тот же.

— Уволь меня от подобных деталей. И мне кажется, что соль где-то в другом месте.

— Стах, мне просто нужно побыть одной. Серьезно. Отвали, иначе и ты отправишься в черный список.

— Твою мать, Фрося! У тебя депра? Это надо к врачу…

— Маму не трогай, — огрызаюсь я. — Нет у меня никакой депры. Можешь считать, что я нервничаю перед съемками. Сейчас в санаторий съезжу и приведу себя в порядок…

Походу, я зря упоминаю здравоохранительное учреждение, потому что брат нехило напрягается:

— Санаторий? Что ты там забыла? Там же не наливают!

Я как человек, который ни капли алкоголя в рот не берет уже несколько месяцев, понимаю, что Штирлиц еще никогда не был так близко к провалу. Как бы ни бесил меня Стах, а дураком он не был.

— Вот наберусь сил и в загул. Все, брачо, ты меня утомил. Мы переливаем с тобой из пустого в порожнее. Это очень мило, если ты обо мне беспокоишься, но все в порядке. За Артемьева переживать тоже не стоит.

— Точно? — по голосу слышу, что он мне не верит.

— Точно. Погода просто дерьмо. В Питере это особенно чувствуется, ты же помнишь. Завтра обещают солнышко. Пойду погуляю по Пироговской, а сегодня буду чилить в номере с видом на Неву. Все, Стах, давай, потом созвонимся.

Я прощаюсь с недовольным братом, на автомате переодеваюсь в гостиничный халат и усаживаюсь на кровати, скрестив ноги.

Надо брать себя в руки. С каких пор я такая размазня? Я же знала, на что иду.

Или это гормончики шалят? Надо погуглить хотя бы, чем мне грозят ближайшие месяцы. И Левиной позвонить, узнать, в какой клинике рожала.

Открываю ноутбук и шарюсь на форумах для беременяшек. Особенно меня размазывает там, где мамочки выкладывают серию фотографий с каждого месяца. А на фоне изменяющегося живота рука отца ребенка.

У меня в носу свербит.

И в голове возникают дебильные картинки. Как я вся такая с пузом иду и встречаю Артемьева, а он и не понимает, что у меня будет ребенок от него.

Реву. Долго и упоенно.

И наконец засыпаю, как в кроличью нору проваливаюсь.

Будит меня настойчивый стук в дверь. Бросаю осоловелый взгляд за окно, но там просто темно, и это не дает никакого понимания, сколько я продрыхла. Ноябрь же. Сейчас может быть и шесть вечера, и два часа ночи.

Наощупь врубаю ночник и, путаясь в халате, топаю к двери, в которую по-прежнему настукивают.

— Кто там? — я судорожно поправляю слишком большой для меня халат и пытаюсь затянуть пояс так, чтобы его полы не разъезжались.

— Обслуживание номеров, — женский голос полон усталости.

— Я ничего не заказывала, — отзываюсь я.

— Свежие полотенца.

Растерев лицо, чтобы отогнать остатки мутного сна, я открываю дверь, и прежде чем успеваю понять, что происходит, отодвинув девушку в гостиничной форме в сторону, Артемьев заходит в номер. Протянув барышне красную купюру, он закрывает дверь, а я все еще хлопаю глазами.

Не говоря ни слова, Демид разувается, проходит вглубь и первым делом берет в руки мой мобильник. Осмотрев его, он теряет к нему интерес. Потом подходит ко мне, демонстративно осматривает мои руки, потом проверяет температуру, и только после этого вместо приветствия выдает:

— Телефон работает, руки не в гипсе, ты не в горячке. Стало быть, уважительных причин не осталось. У тебя есть последний шанс оправдаться, Афродита.