Книга Беда майора Волкова, страница 59 – Ника Оболенская

Наверное, я была странным все-таки существом. При всей заботе бабушки, я готова была вывернуться наизнанку, лишь бы мама обратила на меня внимание.

Моя любовь к ней была похожа на слепое обожание, поклонение идеалу… манию.

Тем больнее оказался удар, когда она ушла от папы.

Просто в один солнечный весенний день мама забрала меня из школы пораньше и повела в театр. Нет, не в кукольный, а в самый настоящий — взрослый!

Туда, где огромная мраморная лестница возносит тебя на второй этаж, в гулком зале кресла обиты красным бархатом, а потолок теряется высоко-высоко наверху.

Я не помню, что тогда шло в программе, да и разве это интересно девочке одиннадцати лет?

Зато я помню холеную руку мамы, унизанную кольцами. Она сжимала ею мою потную крохотную ладошку, а мне было стыдно за синюю пасту, испачкавшую пальцы. Еще помню духи — от мамы так вкусно, сладко пахло, что я бы вдыхала этот запах снова и снова. Помню ее смех — звонкий и чистый. Значит, все-таки постановка была комедийной.

Глаза мамы горели азартом, когда она смотрела на сцену, и в них же я видела тепло и грусть, когда она обращала свой взгляд на меня. В антракте мы ели мороженое из высоких креманок и пили шипящую газировку, которую нам разлили в самые настоящие бокалы для шампанского.

А потом мы долго катались на каруселях в парке. Пока совсем не стемнело.

Тогда мне казалось, что мы отлично проводим время вместе. Наконец-то, по-взрослому, как мама и дочка.

Дома, сняв с меня куртку, мама так и осталась стоять в прихожей, одетая в свое длинное белое пальто. Кутаясь в бежевый шарф, она сверилась с часами на запястье и грустно мне улыбнулась. Ее слова навсегда врезались мне в память.

«Знаешь, котенок, мне нужно уехать. Это ненадолго, вы с папой даже не успеете соскучиться. Но этот город меня душит. Обещаю, что привезу тебе много всяких игрушек и сладостей. А теперь, будь хорошей девочкой, проводи меня, закрой дверь и дождись папу».

Выкатив небольшой чемодан, мама клюнула меня в щеку, измазав ту помадой, и вышла за дверь. Я помню эхо ее шагов, к которому долго прислушивалась, приникнув ухом к замочной скважине.

В последнее время мама часто уезжала в командировки с театром, порой ее не бывало дома неделями. Но в этот раз всё было будто не так.

И только потом я узнала, что мама больше никогда не вернется к нам с папой.

Сейчас модно тащить на сеансе психоанализа всю муть из детства, прорабатывать травмы, растить в себе личность. Искать внутреннюю опору и якоря. Но всё, чего мне хотелось за эти четырнадцать лет, так это спросить:

«— Зачем ты тогда вообще рожала меня, если была не способна на ту любовь, которую я заслуживала?»

Вынырнув из своих мрачных воспоминаний, пожимаю плечами:

— Дети должны быть желанными. Этим цветам жизни положено расти в абсолютной любви. Как ты себе это представляешь, Юль, если я сама не знаю, каково это?

— Ты сейчас говоришь чушь, Ян. — Сестра мягко сжимает мою ладонь. — У тебя всегда были мы. Папа, баба Тоня… я. Мы тебя любим в тысячу раз больше, чем она.

Грустно улыбаюсь, вдруг вспомнив, как ревновала Юльку к ее же маме, как две капли воды похожей на мою. Как мы дрались с сестрой в деревне у Ба, а потом стали самыми близкими на свете людьми…

Да, у меня есть их любовь. Но что, если…