Книга Между стрoк, страница 47 – Оливия Хейл

— Я имею право расторгнуть его, если интервьюируемый существенно препятствует моим усилиям. Это написано мелким шрифтом, но там сказано, что, если мне не предоставляются необходимые материалы, я могу расторгнуть его.

— Какие материалы считаются необходимыми? — спрашиваю я. — Хочешь, чтобы мы выясняли это в суде?

Ее глаза сужаются.

— Ты бы это сделал?

— Не думаю, что мне придется. Разве ты не думаешь, что твой редактор просто заменит тебя другим мемуаристом? Твое издательство хочет эти мемуары не меньше, чем мой совет директоров.

— Потому что они думают, что получат сенсацию! — говорит она. — А на самом деле они получают уклоняющегося от сотрудничества, раздражающего, порой грубого генерального директора, который не хочет делиться даже информацией о своем любимом цвете.

— Синий, — говорю я.

Ее губы сжимаются, как будто она пытается сдержать ругательство. Но потом оно вырывается наружу.

— Черт возьми.

Я снимаю пиджак и протягиваю его.

Она смотрит на него, как на оружие.

— Пока мы не дойдем до машины, — говорю я.

— Я не могу ходить в твоем пиджаке.

— А у нас есть выбор? — сухо спрашиваю я и смотрю на ее платье, которое она все еще держит в руках. — Или ты хочешь рискнуть показаться обнаженной перед всеми этими богачами?

Она поворачивается и бормочет ругательство.

— Не смотри, — приказывает она мне, и я отворачиваюсь. Я слышу, как ее руки скользят в рукава моего пиджака, но продолжаю смотреть на одну из бежевых стен.

— Не звони своему редактору.

— Я не могу так работать, — говорит она. — Я отказываюсь.

— Ты никогда не казалась мне человеком, который пасует перед трудностями, Хаос.

Она поворачивается так быстро, что ее волосы касаются моей руки, которая все еще висит в воздухе, после того как я подал ей пиджак.

— Я не отступаю, — говорит она. — Просто понимаю, когда битва проиграна.

— Это похоже на капитуляцию.

Я веду себя как придурок. Придурок, каким редко бываю. По крайней мере, с тех пор как был скучающим богатым подростком. Я лишь дразню ее, но не говорю ничего определенного.

Я никогда не следил за своим языком в присутствии Шарлотты так, как следовало бы.

Она излучает опасность, когда стоит рядом со мной в пиджаке, облегающим ее обнаженную грудь. Он ей велик, рукава закрывают ее руки.

Она выглядит восхитительно.

— Ты, — говорит она, ее глаза горят, — играешь в игры. Даже если ты называешь их по-другому. И мне это не нравится. Ты думаешь, что я сдаюсь? Ладно. Но я знаю, чего я заслуживаю, и это совсем не то.

Шарлотта уходит.

И я знаю, что не хочу, чтобы эти мемуары были написаны. Я не хочу, чтобы секреты были раскрыты. Не хочу, чтобы семейная трагедия была переосмыслена и выставлена на всеобщее обозрение. Не хочу новых статей в «Бизнес Дайджест» с кликбейтными заголовками.

Но еще я знаю, что не хочу, чтобы она ушла.

Она очаровательна. Сложна. Умна. Наши небольшие споры были для меня самым веселым времяпрепровождением за последние месяцы.

— Ты не любишь игры. Но как насчет сделки? — спрашиваю я.

Она скрещивает руки на груди.

— Какой сделки?

— Ты хочешь, чтобы я ответил на все твои вопросы, — говорю я. — Тогда ты должна будешь ответить на те же вопросы.

Ее глаза расширяются.

— Что?

— На каждый мой ответ ты даешь свой. Это справедливо, что я узнаю тебя так же хорошо, как ты узнаешь меня.