Книга Вне правил, страница 42 – Анель Ромазова

— Много. Канистры все равно нет..- тяну фразочку, и даже не хочу представлять, что сяду на двухколесное уродище с покореженной рамой и облупившейся краской.

— Вот, вы, канечно, городские люди не приспособленные. Берешь две пластмассовые пятилитрухи, вешаешь на руль для баланса. И усе, десять литров бензина в кармане. И по дороге не качает, — выстегивает на одном ровном выдохе.

— Пятилитрухи — это бутылки под воду, — интересуюсь, вдруг мне показалось, и не так понял.

— Ну, они самые. Вон, там на углу мусорка, там их куча валяется. Тока сатри, чтоб целая была, без трещин, а то пока обратно доедешь, весь бензин на трассе оставишь. А он нынче на вес золота. Видал, как цены задрали. Вот потому, я даже зимой на лисопеде езжу. Самое удобное средство передвижение. Жрать не просит.

Бывают ситуации, когда выхода нет. У меня его нет. Ни одной подходящей альтернативы, кроме…

Пересесть с черного, под матовым покрытием кузова, Мерина, на…

Сука!

На паршивого ишака.

Он же, мать твою, развалится подо мной метров через триста. Ковыряться в помойке, разыскивая пластиковую тару — отдельная тема. Не забегаю вперед, остановившись на том, что проблемы нужно решать по мере их поступления.

До мусорки еще доехать надо. Скрипя зубами и педалями.

Иду к багажнику. Пинком из-под низу открываю отсек.

— Нихуясебе! — пролетает над плечом восторженный возглас. Если что, я не допер, что его привело в неописуемый восторг, — Можно, я так сделаю?

— Как? — спрашиваю, не поворачивая головы. Вытягиваю пузатую бутылку коньяка. Две, в одно его рыло, слишком дохуя.

— Пну.

Я кому — то ща как пну в одно место. Лететь будет дальше, чем видит.

— Нет, — отрезаю и хлопаю крышку.

Мужичок морщится, кривится, брезгливо оглядывая бутылку со всех сторон.

— Вот, че ты мне не говори, а лучше самогона еще напитка не придумали. Его закрась шкорлупками от грецких орехов, любой ваш вискарь в горло не полезет, — передергивается, будто уже стопарь самогонки наебнул, но берет мою, как он негласно выразился, отвратительную хуету.

Треплю гриву, прицениваясь к велику. Через нехочу, не буду, но надо, Натан, надо. Полчаса позора, и ты на месте.

— Куда ехать-то? — пальцем маячу по округе, высекая направление. Влево — вправо или вперед.

— До свалки доедешь, а там из деревни одна дорога, не проскочишь. У нас тут че. пять домов, четыре улицы, ток дурак заплутает. А ты, я вижу, не дурак. Умеешь найти подход к людям, — трясет алкашкой и доволен, бля, будто у него не жизнь, а малина. Запираю тачку и ставлю на сигналку, на что следует выразительный протест, — Ты это, открой, давай, открой. Я в салоне посижу, музыку послушаю.

Бегу и падаю, кидать ключи в замке. Делаю вид, что не слышу. Поднимаю, брошенный на щебенке и, не внушающий доверия, чихпых.

Задрав голову к прояснившемуся небу, спрашиваю — За какие грехи оно меня покарало?

Не то, чтобы мне позорно рассекать на дрябчике по деревне. Меня тут никто не знает, потому и не колышет зашкварный видок.

Сраный велик кряхтит подо мной, как старый дед, от возложенной на него нагрузки. Вероятно, с секунды на секунду сложится и рассыпается. Седуха, обтянутая диванной обивкой и обернутая целлофановым пакетом, как я понимаю для защиты от дождей, ощущается слишком жестким испытанием для задницы.