Книга Виктория. Вспомнить себя 2, страница 114 – Раяна Спорт

— Я работаю у миссис Клафлин, — кратко сообщила она, и я поняла, что ее госпожа не местная, судя по обращению.

— И вы не знаете, куда могла переехать семья Андраде? Они некогда жили на месте... На месте будущей фабрики, — последние слова как острая бритва пронеслись по моему сердцу.

— Боюсь, что нет, сеньора. Простите.

Поклонившись, она отвернулась и поспешила по своим делам. Я провожала ее взглядом так, будто прощалась со своим прошлым.

Однако девушка резко остановилась. И, на мое счастье, поспешила назад. Лицо ее было немного нахмуренным, будто она пыталась что-то усердно вспомнить.

— Простите, но я кажется где-то уже слышала эту фамилию, сеньора, — сообщила она. — Думаю миссис Клафлин упоминала о ней. — И тут ее будто громом поразило. Она уставилась на мое лицо. — Так это же вы!

— Простите, — не поняла я, чем интуитивно вызвала защитные чувства Себастиана: он напрягся рядом со мной, будто эта хрупкая девушка сейчас в любую минуту набросится на меня.

— Ваш портрет висит в гостиной!

Мой портрет! Да, я помню, как маман заставляла меня часами позировать разным художникам, говоря, что мы должны запечатлеть наше величие. Хотя почему-то мне казалось, что запечатлеть она хочет именно нашу молодость, чтоб потом с грустью смотреть на свое отражение и поднимать свою самооценку словами «и я была некогда красавицей» и хвастаться пред обществом о том, что мы можем позволить себе нанять художника.

— Могли бы вы отвести меня к вашей сеньоре? — осведомилась я.

— Думаю да, но не уверена, что она сможет вас принять. В последнее время ей нездоровится.

Я повернула голову к Себастиану. Выбора у нас особо не было.

Спустя четверть часа, мы оказались в большой гостиной в теплых оттенках, богато «разукрашенной» дорогой мебелью из красного дерева и антиквариата из разных уголков мира, что напомнило мне мой дом... Дом, которого у меня больше нет.

Себастиан сделал то, что полагалось и мне, едва нам разрешили войти: начал осматривать стены в поисках портрета. Увидев его, он остановился пред камином. Я же отчасти боялась на нее взглянуть. Не потому что я постарела, ведь писали ее с меня, когда я была, еще будучи подростком, сколько того, что боль потерянного разобьет окончательно мое сердце. Поэтому я инстинктивно смотрела на все, что было ниже уровня глаз.

— Прекрасная картина, — с томным выдохом сообщил Себастиан, уже вот больше минуты не отходя от нее и, судя по сосредоточенному лицу, изучившему каждый мазок автора.

Я набралась смелости и взглянула на свой страх. И да, сердце едва не выпрыгнуло из грудной клетки. За мгновение меня накрыли воспоминания о том, как меня рисовали, как я брыкалась, как маман в конце концов прикрикнула на меня прилюдно, чего не позволяла себе никогда, и, как это прозвучало ужасным оскорблением, зависшим в воздухе. И даже когда люди любовались мной после и видели нечто особенное в моем взгляде, я же знала, что за всем этим прячется грусть непонимания и обиды.

Мои руки — часто испачканные в чернила и покрытые мозолями от растирания различных трав, художник отбелил по велению маман, так же, как и изменил слегка мою прическу.

Однако как творческая личность, склонная иметь свой особый взгляд на устройство внутреннего мира клиента-натурщика, он вместо того, чтоб запечатлеть за моей спиной камин с дорогой домашней утварью и с шикарными портьерами, написал книги и все, что успел зацепить его взгляд в комнате моего отца, где они обговаривали стоимость услуг. Он посчитал, что моему образу более подходят не сколько богатое убранство дома, сколько тайна науки.